Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф

день рожденья производит на нее кое-какое впечатление: не так уж много, правда, она сегодня говорила, но куда больше, чем в другие дни. Я хочу сказать, что по-своему она не была молчаливой. Она, как я догадался, повела нас к нашему дому как бы вокруг — так действительно получалось медленнее.

— Чего бы ты хотел? — через минуту внезапно спросила она.

Я ничего не понял. Когда «хотел»? Сейчас, сегодня, вообще в жизни? Я молчал. Наверное, она догадалась, что понять вопрос было трудно; ее лицо (я заметил) как-то напряглось, что ли, оттого, наверное, что вопрос ей придется пояснить, а что она хотела сказать, ей-то самой было ясно.

— Понимаешь, — сказала она, — есть как бы центр ощущения, что-то главное, понимаешь? Я слышала от кого-то, ну, не мне говорили, а так, краем уха, что твой брат прилично понимает в физике и математике, по большому счету. Он этим занимается (она нажала на это слово), сосредоточен именно на этом. Многие просто плывут по течению, не имеют такой точки, просто живут, — она усмехнулась.

— Не знаю, — сказал я, помолчав. — Мне кажется, что я тоже просто живу…

— Да, я догадалась. Но при этом, я так чувствую, тебе этого мало. Мало, да? Я про это и спрашиваю.

— Да, мало, — согласился я. — Маловато.

— И… ты знаешь, чего хочешь?

Помедлив, я замотал головой, довольно энергично.

— Не знаю, — сказал я. — Не то чтобы вовсе не знаю. Я скорее чувствую, чего хочу, а объяснить толком не могу.

Непостижимым образом наш разговор прервался, пресекся, без всяких видимых внешних причин. Я вроде бы сказал то, что хотел, и мог ждать, что что-то скажет или спросит Региша, но она молчала, и я так же вошел в это молчание, как и в разговор, — я подчинился.

Да, действительно — чего я хочу? Конечно, это был не пустой вопрос, не общий, как сказала бы мама Рита, да и многие говорят. Здесь дело не упиралось в посещение кружков, в хоккей, или, скажем, в «съездить на Курильские острова». Я думаю, построить катамаран, даже ходить на нем — это не совсем то, может быть, только часть этого «то», частица, частичка… Единственное, что я знал твердо: в моей жизни не происходило событий, каких-то особенных событий, когда мне надо было бы действовать, что-то решать, чего-то добиваться. Вроде бы получалось, будто я сижу тихонечко на стуле, пью чай с вареньем, покусываю печенье, слушаю тихую музыку, а в душе у меня, пусть и глубоко, пусть и не явно, все кипит, и, может быть, я даже взорвусь от этого кипения. Да, что-то в этом роде. Сказать об этом Регише — значило ли это, что я отвечу на ее вопрос? Похоже, что нет. К тому же она молчала, ничего не спрашивала.

Мы вышли на канал Грибоедова; молча кивнув мне, она перешла проезжую часть, я догнал ее и вслед за ней прошел к воде, к самой середине спуска. Я подумал, что даже не поздравил ее, узнав, что у нее сегодня день рожденья, не произнес хотя бы типовое слово «поздравляю»; теперь, конечно, сделать это было уже поздно. Поздновато. Странное дело: сейчас по ней я совершенно не чувствовал, что у нее сегодня праздник, день рожденья. Может быть, потому, что она и сама не чувствовала?

И снова ушли мы со спуска на канале именно по сигналу Региши: отвернувшись и перестав смотреть на воду, она тряхнула упрямо головой и как бы сама себе махнула рукой, отсекла воздух — пора. По дороге к нашему дому она где-то в середине пути произнесла:

— Человек не может точно сказать, чего именно он хочет, но хорошо это чувствует — это уже много. А другой только хотел бы почувствовать, что он хочет. — Она вздохнула. Дальше мы уже молчали. У самого дома я все-таки напрягся — вдруг я сейчас встречу кого-нибудь из своих? Но все прошло гладко, через три секунды мы были уже в Регишиной парадной.

20

Региша открыла дверь, кивнула мне, и я оказался в маленькой пустой передней, где никогда не был. Вовсю играла музыка за матовыми стеклами двери в комнату, мелькали тени, кто-то смеялся. Снимая мокрую куртку, я почувствовал, как напрягся. Вслед за Регишей я вошел в комнату, все закричали, увидев Регишу, я сделал шаг в сторону, скорее, ощутил, чем увидел, стул и тупо сел. Странным образом во мне смешались сразу два противоположных желания: ни на кого не глядеть и — разглядеть, кто же здесь собрался, и мое зрение, совершенно от меня независимо, делало то одно, то другое, но как бы даже одновременно. Жуткая, в общем-то, путаница, впрочем, как и в душе у меня. Никто не обращал на меня никакого внимания; чуть позже какая-то тень скрыла от меня лампу под абажуром, меня потрепали по плечу, я дернулся. «Привет, малыш», — услышал я. Это был Стив. Мало-помалу все немного утряслось, я слышал голоса — Регишу поздравляли, какие-то подарки, постепенно напряжение мое стало проходить, и я всех разглядел: Галя-Ляля, Венька Гусь, Ираида, очень красивая, Брызжухин, Феликс Корш… Больше никого. Только компания Стива. Ни одного знакомого самой Региши, кроме меня. Значит, все-таки Региша входит в эту, Стивову, компанию? Чушь какая-то! Ну даже если входит. Могут ли у нее, кроме этих людей, быть еще разные знакомые — из класса, по даче… да мало ли? Нет, никого, кроме этих. То, что у нее не было никаких других знакомых (я не в счет), было так странно (или так понятно, если подумать о том, какая была она сама), что даже могло показаться, что и Стивова-то компания здесь ни при чем; если это (к сожалению) единственные ее люди, то получалось, могло вполне так выглядеть, что только для меня одного на свете Региша и сделала исключение и позволила мне к себе немножечко приблизиться. Если бы так, если бы это было верно, можно было даже затрепетать от счастья.

На секунду я вдруг поглядел на эту ситуацию со стороны. Будто это в кино. Детектив. Девушка приглашает молодого человека, очень хорошего, чистого, доброго и смелого (это я, смех!)… приглашает его в гости, он приходит, а она вся как есть в окружении своих дружков, и эти дружки, оказывается, вполне известная шайка, с которой молодой человек (ну, я) уже давно на ножах. Напряжение, ссора, потасовка, выстрелы, прыжок в открытое окно (вернее, в закрытое: прыжок