Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф

— Тебе нужно их подождать? — спросил я у Региши. Она медленно покачала головой из стороны в сторону, легко и быстро поправила упавшую прядку волос и сказала:

— Совершенно не обязательно. Я иду с ними, когда хочу этого сама. — И тут же без всякого перехода добавила: — Деньги частично есть у меня. Тебе останется добавить пятнадцать рублей. Это я про «Муравей».

Я ничего не понял, и мне стало неловко от того, что она сказала: практически, она предлагала мне куда большую часть своих денег, чтобы я мог пользоваться моторкой.

— Откуда? — спросил я как-то неуклюже. — Откуда у тебя деньги?

Мне показалось, она была недовольна моим вопросом.

— Это деньги, — сказала она как-то суховато, что ли. — Я заработала их на съемке, массовка на Ленфильме. Они так и лежат без дела.

— Но…

— Ерунда. Если ты будешь иметь право водить лодку, мы можем иногда кататься вместе.

Мне нечего было возразить, да и не хотелось вовсе, я просто задохнулся от этих ее слов. Ни тогда, ни потом долгое время я даже не подумал о том, что мне не получить водительские права, не тот, стало быть, еще возраст, к сожалению, щенячий. И я так задохнулся от восторга, что мы вдвоем можем оказаться на мчащемся катере (что катера со стационарным мотором не очень-то и мчатся — я просто не знал) и что я им буду управлять, этим катером, что вовсе не подумал, а откуда взять эти пятнадцать недостающих рублей, тех самых, которых нет и баста.

— Зачем они остановились? — спросил я. Региша, кажется, не поняла, о чем я. Я добавил: — Разве Корш умеет по-английски разговаривать?

— Умеет. Очень прилично. Он в английской школе.

— Зачем они остановились с теми?

— Какие-то дела, — сказала Региша. — Меня это не касается. — И криво усмехнулась. — Да это и не мое дело. Мне все равно. Каждый волен поступать, как ему хочется.

Мы перешли Дворцовый мост поперек, и я уже не обернулся назад и не поглядел, где Ираида, Гусь и Корш, — это уж тем более было не мое дело. Я просто надеялся, что они отстали и мы будем с Регишей вдвоем; мы шли по Неве дальше, к Медному всаднику. Я еще раз подумал, какой особый все-таки Региша человек, странные какие-то волны шли от нее ко мне; если я правильно воспринимал волны, идущие ко мне от других людей, то с такими, как у нее, я точно не сталкивался. Конечно, я знал ее совсем мало, я относился к ней очень как-то неспокойно, и все же (я это хорошо чувствовал, четко) будь она другой, более привычной, более обычной, что ли, я, даже робея рядом с ней, мог бы болтать с ней гораздо свободнее. Почему бы в конце концов, если мне это было неясно самому, не спросить у нее, дружит ли она все-таки с компанией брата или нет, и еще — была ли она в том мертвом доме с ними, или сама, одна? Но я не мог ее об этом спросить, не мог и все тут. И внезапно, добавляя еще больше неясности, она произнесла две фразы, с паузой между ними, совершенно разные, отчего меня бросило (буквально) в холод, потом в жар, а после все это перемешалось, перепуталось. Вдруг она сказала (мы как раз были возле спуска к воде, почти напротив памятника Петру):

— Дальше я пойду одна.

Я обмер. Она повернулась ко мне спиной, сделала два шага от меня, потом снова повернулась ко мне лицом и добавила:

— Мне было хорошо с тобой.

Тут же она снова отвернулась и медленно пошла на ту сторону, к саду, вошла в него и скоро, удаляясь, исчезла.

22

Это было очень здорово, ну просто очень, что на другой вечер должна была состояться наша первая встреча с дядей Алешей: мы начинали строить катамаран. (Теперь-то мне смешно вспоминать это «мы»: я старался, как мог, помогал, суетился, кое-что у меня действительно получалось, но конечно же, все делал он, хотя и хвалил меня.)

Да, начало постройки катамарана было кстати: изо всех сил мне хотелось разобраться в том, что же вчера произошло с Регишей (конечно, у меня с Регишей, нет, нет, не так, просто — как она ко мне относится). Мне хотелось разобраться в том, как же это все вместе возможно, как? Ей хорошо со мной (страшно подумать — хорошо), и при этом она уходит. Уходит, а я один. Остаюсь один возле Медного всадника.

Я напрочь не мог этого понять. Это мучило меня, наверное, потому я прямо вцепился в постройку нашего катамарана. Нет, это совершенно замечательно что-то уметь делать своими руками. Для мамы Риты, папани и Митяя я по-прежнему был на уроках рисования, но на этот раз мне и врать-то было полегче — я же действительно что-то делал. Разве что — так уж получилось — встречаться мы могли с дядей Алешей не часто: у него было полно работы. Иногда я, правда, уходя от него и зная, на чем мы остановились в прошлый раз, с удивлением замечал, что он что-то делал и один, без меня. И сразу же он начинал объяснять мне, что он сделал, когда и почему. Иногда он начинал эти объяснения сразу же, как открывал мне дверь, торопясь и захлебываясь. Иногда, объясняя, вдруг набрасывался сам на себя, спорил с собой, сердился на себя и говорил:

— Вздорная была идея, как это я в прошлый раз не сообразил?..

— Вам же тогда нравилось, да?

— Ну да. В этом весь фокус. Вообще-то я догадываюсь, от чего это идет. Я никак не могу найти эту золотую середину — между своей главной работой и этим вот, ну, не знаю, как сказать — парусом, скажем так. Побыстрее хочется его построить, а работы полно. Работаешь-работаешь, потом бросишь — и снова к катамарану, раньше, чем собирался: отсюда и ошибки. От восторга. От душевных восторгов. От предвосхищений.

— От восторга?!

— Хм… ну да. — Он смутился. — Извини, понесло в банальность. Но парус — это восторг. Это… это черт знает что!

— Мне бы хоть раз с вами покататься, — сказал я. — Хоть разочек.

— Что-о? То есть как это разочек?

— А ваши? Ваши же в первую очередь?

— Жена,