Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф

этого дела, но папаня и Митяй были к этому абсолютно не приспособлены, напрочь. Конечно, сварить себе яичко, или разогреть суп, или сделать бутерброды — это кое-как они умели, но по магазинам бегал я. В известном смысле, это было справедливо, делом они были заняты куда больше, чем я, в этом мама Рита была права. Конечно, какая уж там еда без мамы Риты; если я даже гордился оставленной мне «функцией», то не очень-то сильно, как бы иногда, мимоходом гордился, на бегу (мол, все же вот какая от меня польза), а так мы были вполне обездолены, но, кажется, переживали это куда меньше мамы, бодрились, успокаивали ее, заверяли, обещали…

Деньги, как это ни странно (деньги на всякие домашние нужды) она оставила именно мне, даже не папане, у которого я мог бы их брать, а именно мне, боясь, что он куда-нибудь их засунет, а потом ищи ветра в поле; то же самое относилось и к Митяю, который, конечно же, умел считать в икс в кубе раз лучше, чем я и папаня вместе взятые.

Мне Моя ответственность за их питание и за деньги не очень-то нравилась; с другой стороны, я, как маленький, этим гордился, и вот, опираясь на оба этих фактора, я додумался до следующего: возьму-ка я из общей казны пятнадцать рублей на взнос за «Муравья», а там посмотрим, заработаю на почте, например… Теперь-то я думаю, что рассуждал я не очень здраво, а точнее, если здраво, то для той ситуации. Региша собиралась внести своих целых тридцать пять рублей, я в свое время не сказал «нет» и, сказав «а», должен был сказать «б».

Она мне позвонила, сказала, что со Стивом все в порядке и что она вот-вот мне позвонит и мы увидимся. Я не спросил, когда, хотя это и было мне очень важно: отъезд мамы Риты (я чувствовал это) был для нее самой так важен и настолько она не знала, в какой именно из дней она уедет, что я кожей чувствовал, что должен быть свободен для нее и ни для кого другого. Вообще, как я теперь понимаю, это была фантастическая мешанина моих правильных и неправильных решений.

Иногда я остро так, до непонятной боли (а иногда вдруг тупо и спокойно) вспоминал Ираиду, разговор с ней, ее слезы. Мне было ее жалко. В кого она влюблена? Нет, я не гадал, в кого именно, я просто спрашивал себя об этом, как бы тихо или остро восклицая, и сразу же мои мысли и ощущения перескакивали на что-нибудь другое. Вообще, в эти дни я уже смутно отдавал себе отчет, что, пожалуй, никогда так, как теперь, не жил, что-то со мной происходило, происходит такое, чего раньше напрочь не было. Но главным в эти дни, точнее, в день отъезда мамы Риты было то, что вытворил Митяй. Я вовсе не имею в виду, что то, что он сказал всем нам и ей, было чем-то особенным, но она, уезжая, и так за нас волновалась, и он вполне мог приберечь эту тему на потом. Ан нет, не приберег. Ученые люди, как я догадывался, бывают иногда ого какие нечуткие, когда заняты собой, даже очень. Митяй, по крайней мере, это запросто продемонстрировал, он ни о чем не думал, по-моему, он не думал, что он сообщает нам (а точнее и прежде всего, маме Рите), он просто сообщил факт в какой-то нужный ему момент и все тут.

Вообще, вечер ее отъезда выдался, мягко говоря, удивительным. Во-первых, кроме нас была еще моя любимая (без иронии говорю), моя чудесная классная руководительница Алла Георгиевна. Действительно, они встретились с мамой Ритой на улице, по-моему, в магазине. Мелькнула, конечно, мысль, что мама Рита позвонила ей специально и пригласила специально, потому что в каком-то смысле, уезжая, она оставляла меня и Митяя (прежде всего, конечно, меня, так как почти ноль в математике был именно я, а Митяй — супергигант) и на нее, но до конца я в этом не мог быть уверен: просто встретились, то да се, купили пирожных и к нам, попить чайку, потому что за чаем иногда можно, даже к этому вовсе не готовясь, решить ого какие важные вещи.

Все было бы ничего в этот вечер, тем более и папаня был свободен, если бы не приперся Шарик, ну, этот инженер, строитель яхт, человек, который учил папаню тому, как жить в музыке, и который, собравшись ехать на моем велике в Лахту, погонял десять секунд по городу и отдал маме Рите велосипед, а я ждал его в Лахте сто лет, и так далее, и все такое прочее, если вы, конечно, понимаете… В этот вечер, правда, Шарик не насел на музыкальную тему, чувствовал, как ни странно, что это не просто дружеская встреча и поговорить о прекрасном не легко; с другой стороны, можно об этом поговорить с Аллой Георгиевной, раз она педагог и вряд ли что понимает в сложных путях развития современной музыки (по-моему, на этот вариант его особенно тянуло), а прежде всего — проводы мамы Риты в длинную командировку и то, как мы здесь без нее будем жить-горевать, и есть самая главная тема, не до музыки. Но к той, самой главной, теме, которая неожиданно возникла по вине Митяя в тот вечер, он приложил руку еще ого как; нет, решительно Шарик умел создавать ситуации, это у него было как бы в крови, такое вот качество, не знаю только, проявлял он это качество всегда, часто, или только когда раз в тыщу лет забегал к нам в гости, или, как тогда, на папанин концерт, или оказывался рядом со мной и моим великом в очереди за пирожками на Театральной площади.

Конечно, мама Рита ничего не могла с собой поделать, она оставляла дом на меня, на ребенка, в сущности, сказала она, и при этом за мной, учитывая мою неровную успеваемость, нужен был глаз да глаз, тем более тепло уже, весна почти в последней стадии, конец учебного года виден невооруженным глазом.

— Ой, ну что вы, — сказала Алла Георгиевна. — Он у нас такой хороший, правда, Егор? Мы ему еще поручили провести вечер, двухчастный, первая часть литературная, вторая — музыкальная.

— Блестяще, — сказал Шарик. — Очень милое сочетание.

— Вы думаете, он справится? — спросила, сделав большие глаза, мама Рита у Аллы Георгиевны. — А учеба, а хозяйство по дому?

— Ой, ну конечно же справится, он у нас такой умница.

— Мам, ну