Летящие сказки - Владислав Крапивин

Физик проводил меня взглядом.

— Ничего не будет. Детство, к сожалению, быстро проходит.

— Да, но… пока оно пройдёт, вы представляете, что они успеют натворить? К тому же, Василий Матвеевич, я не понимаю главного: как они летают?

— Ну как… Видимо, силой воображения.

— Что значит «силой воображения»? — с досадой произнесла Вера Северьяновна. — Воображение у всякого есть, а ведь никто в небеса не прыгает. Я вот точно знаю: сколько ни воображай, а полететь всё равно не смогу.

— Охотно верю, — вежливо сказал физик.

Вера Северьяновна долгим взглядом посмотрела на него, потом на меня, потом в окно. Постучала пальцами по столу. И опять взглянула на меня — уже обычным своим взглядом: как на виноватого.

— Ты можешь идти, Лапников. Завтра придёшь с мамой.

Вот тебе и на!

— А чего я сделал? — по привычке сказал я.

— Не рассуждай, пожалуйста! — раздражённо прикрикнула Вера Северьяновна. — Сказано: привести мать, вот и всё. Приведёшь, а там разберёмся, что ты сделал.

И тут я рассердился. Не заметно, не громко, а так, про себя. И понял, что больше не боюсь. Потому что зачем она зря кричит? Разве я стёкла бил, или стенки царапал, или курил на переменках, или двойками зарос? Ничего подобного. Подумаешь, летал с Виталькой на ковре-самолёте! Это наш ковёр, а не её.

Надоела, мне вся эта история, и захотелось её закончить поскорее. Ясными глазами глянул я на Веру Северьяновну, почесал левым кедом правую щиколотку и независимо сказал:

— Мама завтра занята. Если хотите, я её сегодня позову.

Физик чуть-чуть улыбнулся мне.

— Зови сегодня! — сердито откликнулась Вера Северьяновна.

— Хоть сейчас?

— Можешь сейчас.

— Вот и хорошо, — сказал я. Поправил за ремнём деревянный кинжал и ушёл из кабинета.

Дома я сообщил маме, что её вызывает завуч, но я ни в чём не виноват, а всё дело в ковре-самолёте.

— Так я и знала, — сказала мама.

Она оставила на кухне свои дела, ушла к себе в комнату и через минуту появилась в платье, которое надевала, чтобы в гости идти или в театр. Красивая и строгая.

Мама мельком глянула на меня и сказала:

— Хотя бы рубашку переодел. На чучело похож.

Но я торопливо объяснил, что всё равно уже был сейчас в школе в таком «чучельном» виде и что дело не в рубашке, а в том, что нам с Виталькой хотят запретить летать. Мама только рукой махнула. И мы пошли.

Мы пошли рядом — красивая решительная мама и её непутёвый сын в полинялой футболке, жёваных шортиках, с деревянным кинжалом за ремнём.

Я видел, что мама слегка сердилась, но я не понимал: на меня или на кого-то другого.

Когда мы появились в кабинете завуча, физика там уже не было.

— Садитесь, — сказала Вера Северьяновна маме.

Мама села, а я так и остался у двери. Но теперь я не чувствовал себя беззащитным. Потому что мама тут и вообще… Я стоял и ждал. А мама сидела и тоже ждала.

— Я хочу поговорить о вашем сыне, — начала Вера Северьяновна, — должна сказать, что он меня беспокоит.

— Да? — сдержанно сказала мама и внимательно посмотрела на меня.

— Да. Насколько я помню, в прошлом учебном году он был ударником. Боюсь, что в этом году он им не будет.

— Но ведь год только начался, — заметила мама.

— Плохо он у него начался! — не выдержала Вера Северьяновна. — До чего додумались с Городецким! По воздуху летают!

— Так ведь дети же… — осторожно сказала мама.

— Вот именно, что дети! Пусть сперва окончат школу, а потом летают. Мы и на земле-то с ними едва справляемся, а что будет, если все дети по воздуху носиться станут?

— Все не станут, — вмешался я. — Не у каждого же есть ковёр-самолёт…

Вера Северьяновна глянула на меня так, будто лишь сейчас заметила.

— Выйди, Лапников, в коридор, — скучным голосом сказала она.

Вот так фокус! О моём ковре-самолёте речь идёт, а я — выйди! Я растерянно посмотрел на маму.

— Иди, Олег, — строго сказала мама.

Я шагнул в коридор, обиделся и встал у окна. Из-за двери доносились голоса: тихий — мамы и громкий — Веры Северьяновны. Но разобрать слова я не старался. Больно надо подслушивать!

Потом голоса умолкли, и мама вышла из кабинета.

— Пошли, — тихо сказала она.

И мы молча пошли рядом. По коридору, по лестнице, по школьному двору.

На улице мама положила мне руку на плечо и непонятно как-то сказала:

— Ну что, Олежка…

Я поднял глаза.

— Что?

Мама помолчала ещё и серьёзно спросила:

— Значит, никак вы не можете не летать?

— Не можем, конечно, — торопливо сказал я. — Ну как же, мама, не летать, если ковёр-самолёт…

Мама сказала:

— Ну и летайте.

И мы летали. И в этом тёплом сентябре, и на будущий год, когда снова пришло лето, и ещё через год…

Потом стали мы летать реже. Старше стали, и появились у нас другие интересные дела. Виталька в восьмом классе начал влюбляться каждый месяц и парил в небесах без всякого ковра-самолёта. А я увлёкся писанием стихов и всё время ходил огорчённый, потому что городская газета не хотела эти стихи печатать.

Ковёр опять перекочевал в чулан, а в мезонине тётя Валя стала хранить сломанную мебель.

Мы кончили школу и незаметно стали взрослыми. Не всё получилось так, как мы мечтали. Ветка стала не балериной, а детским врачом. Она очень хороший врач, живёт в Ленинграде, и её знают все ребятишки в районе. Ветерок добился, чего хотел: стал штурманом полярной авиации. У него есть сын Алёшка, трёхлетний карапуз. Здоровый, толстый и пока ничуть не похожий на Ветерка-мальчишку.

У меня врачи в приёмной комиссии морского училища послушали сердце и посоветовали подумать о сухопутной профессии. Я стал писать книжки для детей и теперь, по правде говоря, очень рад, что выбрал такую работу.

Виталька, то есть Виталий Андреевич, живёт в Подмосковье, и работает учителем рисования. Ведёт уроки, ходит с ребятами в походы, учит их рисовать радуги, закаты, месяц над озёрами, рощи, синие реки