Красные крылья - Александр Степанович Старостин

— Аэроплан пойдёт со снижением. Тогда надо будет облегчать машину — выбросить за борт всё лишнее.

— О боже! Что же нам выбрасывать? Чемодан?

— Не волнуйся. Твой чемодан ничего не весит. Да и моторы надёжные, не откажут. Слышишь, как их проверяют? Было б топливо, а сами они не остановятся.

— А вдруг не хватит бензина?

— Успокойся. Количество топлива рассчитывается согласно задания. И всегда имеется некоторый запас. На случай, если заблудимся или придётся идти на запасной аэродром.

— Так мы можем не только упасть, а ещё и заблудиться?

— Упасть и заблудиться мы не можем — что-нибудь одно. Да и вообще, сама подумай, с чего бы нам падать и блуждать? Никто нам не помешает.

— Никто? — изумилась мама.

— Успокойся и думай о чём-нибудь весёлом. Думай о том, как мы вернёмся наконец в Москву. Или о том, какая хорошая жизнь будет после войны. Ты себе представить не можешь, как будет хорошо: никаких воздушных налётов, никаких похоронок. Люди, пройдя войну, станут добрыми друг к другу, внимательными. Никто на тебя голос не повысит, все улыбаются… Всю землю засадим и засеем садами и лесами, построим красивые дворцы…

Вот тронулись. Нет, остановились. Поехали, остановились, поехали, остановились; пассажиров мотало туда-сюда.

— Пробуют тормоза, — пояснил отец. — Видишь, как всё внимательно проверяют?

Самолёт долгое время гудел на месте. Наконец стал разгоняться для взлёта. Запрыгали и поехали по полу заглушки, тонко, по-комариному, заныли металлические переборки. Толчки, сперва жёсткие, делались всё более плавными. Вот совсем исчезли, и земля за окном, резко наклонившись, пошла вниз. Началась болтанка.

— Воздушные ямы! — пояснил Ширяшкин.

— Какие там ямы! — буркнул отец. — Все небо — сплошная яма.

— Чего ж тогда самолёт кидает?

— Разная плотность воздуха. Восходящие и нисходящие потоки. Земля по-разному нагревается. Физику надо было учить в школе.

— Не спорю. Я не лётчик, а всего-навсего переводчик, — сказал Ширяшкин. — Я знаю английский.

— Врать-то не надоело? — спросил отец и отвернулся к окну.

Раскачивались вместе с землёй дома и нефтяные вышки, потом открылось море. Если присмотреться, можно видеть зеленовато-синие волны. Заметно даже, как ветер морщит гладкую волну и срывает с гребешков пену. А дальше всё сливалось в сплошной голубовато-белый свет.

Санёк долго глядел в окно. Только это скоро надоело: ведь, кроме моря и волн, глядеть не на что.

Из пилотской кабины вышел стрелок и молча поднялся по ступенькам к пулемёту. Перед Саньком оказались его сапоги с подвёрнутыми вовнутрь голенищами, собранными в гармошку. От сапог пахло новой кожей. Точно также пахло в отцовом футляре от бинокля.

Стрелок, судя по сапогам, крутился на месте.

— Глядит, нет ли фашистов в небе, — шепнул Ширяшкин. — А нам с вами главное — доставить в целости и сохранности план войны. Поняли?

— Куда доставить?

— В Красноводск. Тс-с! — Он приставил палец к губам. — Знаем только вы и я.

— А если потеряем план войны, то и самой войны не будет? — поинтересовался Санёк.

— Всё равно будет.

— Тогда зачем план?

— Чтоб война шла по плану.

— А она пойдёт по плану?

— Войны, Степаныч, никогда не проходят по плану. По их плану фашисты должны были взять Москву несколько месяцев тому назад, а им нюх начистили. А по нашему плану… Короче, Степаныч, давайте прекращать болтовню — это нас может увести далеко. И если увидишь, что кто-то захочет украсть пакет, стреляй без предупреждения. Понял?

— Из чего стрелять? — спросил Санёк дрогнувшим голосом. Он подумал, что Ширяшкин сейчас даст ему настоящий пистолет — охранять секретный план войны.

— А вот так! — Он наставил на военную женщину указательный палец и выстрелил: — Кх-х!

— Дурак, — сказала женщина.

— Что с неё возьмёшь, друг Степаныч! — сказал он со снисходительной улыбкой. — Женщина! Ничего не понимает в военном деле. Ну разве дураку могут доверить ход всей войны? Ответьте мне, как солдат солдату? Могут?

— Нет, не могут, — произнёс Санёк срывающимся от волнения голосом: с ним ещё никто не говорил как солдат с солдатом, никто не называл Степанычем и на «вы».

— Ты один тут кое-что понимаешь, — вздохнул Ширяшкин, переходя на «ты». — Ты один понимаешь, что такое война. И не раз выигрывал сражения.

Санёк был поражён проницательностью старшего друга. Неужели ему известно, что, защищая Отечество со своими доблестными товарищами по оружию Васо и Дэвико, он неизменно выходил победителем?

А стрелок тем временем всё крутился на своей металлической тумбе.

Под обрезом купола висела на проволочной дужке золотистая банка из-под американской тушёнки. Санёк очень хорошо знал эти банки — там в слове «тушёнка» было не русское «у», а американское «Y» в виде рогатки.

Стрелок закурил и бросил горелую спичку в банку. Дым слоями заполнил купол.

Глядя на сапоги, Санёк, кажется, заснул. Потом проснулся и посмотрел, на месте ли план войны, — пакет был на месте. А море и небо за окном нисколько не изменились, словно одно и то же место следовало вместе с самолётом.

ВОЗДУШНЫЙ БОЙ

Санёк вспомнил кролика, его мягкие прыжки и постоянный испуг в глазах. И задремал оттого, что за окном было всё одно и то же и ничего не происходило.

Мама постелила на откидное сиденье отцову куртку:

— Поспи.

Санёк воспротивился — боялся проспать что-нибудь интересное.

— Ну просто так полежи.

На это Санёк согласился и, лёжа, поглядывал снизу на стрелка и его золотую банку.

Мама сказала отцу:

— Неужели лётчики не боятся?

— Чего боятся? — не понял тот.

— Летают чуть ли не каждый день, а тут всякие опасности. Каждый полёт может стать последним.

— Привыкают. Человек ко всему привыкает. Вон, ты тоже привыкла к ночным налётам… А лётчикам, по правде говоря, и бояться-то некогда — весь полёт заняты. Страшно только пассажирам — ничего не делают.

— И тебе страшно?

— Конечно. Боятся все. Победить страх — вот в чём фокус. Почему бы тебе не заняться вышиванием? Это тебя отвлечёт от невесёлых мыслей.

Санёк полез за фляжкой — попить — и увидел самолёт.

— Самолёт! — обрадовался он. — Гляди, папа. Совсем рядом.

Степан Григорьевич глянул в иллюминатор, но нисколько не обрадовался. Он взял Санька на руки и сказал стрелку:

— «Рама».

И тут кто-то нетерпеливо замолотил палкой по обшивке, словно требовал немедленно его впустить в самолёт. Санок перепугался за того, кто снаружи. Как он мог там очутиться? Ему ведь не за что держаться. Его сдует! Надо скорее открыть дверь. Но никто и не шевельнулся.

— Кто там? — спросил Санёк и показал наверх.

— Никого, — ответил отец.

И тут снова замолотило, и на пол посыпалось что-то