Компас - Жанна Александровна Браун

9. Захочешь — не испугаешься

За разлапистой голубой елью аллея неожиданно свернула в сторону и узкой, еле заметной в траве тропинкой скрылась в тёмных зарослях кустарника.

Алёша нерешительно сделал несколько шагов и остановился, пристально вглядываясь в темноту.

Густая, почти сплошная тень покрывала тропинку, и оттого всё вокруг делалось таинственным и жутким. Молодые деревья поднимались за кустами шелестящей, непроницаемой стеной. В траве и кустах что-то шуршало, попискивало, вздыхало. Казалось, там насторожённо бродят неведомые, сказочные существа, о которых ему рассказывала в длинных вечерних сказках мама.

Алёше стало так страшно, что он не выдержал, резко повернул назад, к свету, и вдруг почувствовал, как что-то цепко ухватило его за рукав курточки.

— А-а-а-а-а! — закричал Алёша и задёргался, пытаясь освободиться. Но оно било его по лицу, хватало за руки, больно царапало ноги.

— А-а-а-а! — отчаянно крикнул Алёша ещё раз. — По-могитее-е-е-е!

Чьи-то ловкие, сильные руки легко освободили его из страшных колючих объятий, вынесли на свет и посадили на скамейку.

Алёша судорожно всхлипнул и потёр ладонью царапины на ногах.

Рядом с ним на скамейке сидел высокий, прямой, как палка, старик в военном кителе без погон. Длинная белая борода старика прикрывала верхние пуговицы кителя. На толстом рыхлом носу хитро поблёскивали неожиданно маленькие очки без дужек.

«Такие очки пенсне называются», — подумал Алёша и ещё раз тихонько всхлипнул. На этот раз уже от радости, что страшное позади и он снова видит свет и людей. Только ноги саднит очень.

— Перестань хныкать, мужчина, — сказал старик, — и вытри нос.

— Я… я не хныкаю, — сказал Алёша, — я… я просто испугался…

— Испугался? Странно. Заяц пуглив — у него есть враги. Они сильнее его. А что же есть на свете такое сильное, что может испугать человека? — Старик не спрашивал, а словно беседовал сам с собой, не глядя на Алёшу. И от этого слова его делались очень обидными.

— Да-а, — сказал Алёша и со страхом посмотрел на кусты. Потом перевёл взгляд на старика. Тот сидел всё так же прямо, положив обе вытянутые руки на изогнутую вопросительным знаком палку. И смотрел вперёд. Будто Алёши с ним рядом и не было.

— Да-а, — сказал Алёша, — там кто-то страшный ка-ак схватит меня, ка-ак потащит… и ноги все поцарапало…

Ему очень хотелось, чтобы старик повернулся к нему, погладил его по голове, поахал, пожалел его, как ахает и жалеет мама, когда он прибегает со двора весь поцарапанный.

— Очень больно поцарапало, изо всех сил, наверно, — жалобно добавил он.

Но старик молчал.

Тогда Алёша рассердился.

— Если бы у меня была палка, я бы ему так дал — не обрадовался бы, — сказал он.

— Если бы да кабы… Задним числом всегда говорят те, кто празднует труса, — заметил старик.

— И не трус я вовсе! — у Алёши от обиды задрожали губы. — Я хотел назад пойти, а оно не пускает…

— Почему ты повернул назад? Испугался?

— Да-а… там темно и… страшно, а оно ка-ак схватит…

— Страшно потому, что темно. А если бы не было темно, — не было бы и страшно, так? Вот и выходит, что свой страх ты сам выдумал.

— Да не выдумал, честное слово! Я сегодня даже большой собаки не испугался и прогнал её, вот! А там правда страшно. Вам бы так, вы бы тоже испугались, думаете, нет?

— А что ты думаешь, ведь и у меня так было, — старик повернулся к Алёше и улыбнулся. — Струсил, как первоклассник. Сейчас-то мне смешно вспоминать, а тогда было не до смеха… хочешь расскажу?

— Очень, — сказал Алёша, — это на войне было, да?

— На войне. Я тогда только что попал на фронт, и меня сразу же определили в разведку. Я хорошо знал немецкий язык. Не успел я ещё и познакомиться как следует со своими новыми товарищами, получили мы приказ из штаба — разведать огневые точки противника на нашем участке. Быстро и точно и чтобы немцы ни о чём не догадались.

Глубокой ночью перевели нас сапёры через минное поле. За минным полем начинался небольшой лесок, и там уже стояли немецкие части. Когда мы вползли в лесок, наш сержант Федя спросил меня: «Ну, новенький, живём?» — «Живём», — сказал я. Мне надо было уже тогда честно сказать, что я боюсь. Боюсь всего: и леса, и темноты — ведь я всю жизнь до этого прожил в городе и, кроме садов и парков, леса не видел, — и немцев, которые каждую минуту могли нас обнаружить. Федя отправил бы меня назад вместе с сапёрами, но я струсил и не сказал правды. Федя одобрительно похлопал меня по плечу: «Молодец, солдат, кроме смерти, ничего не бойся!» Как сказал он это — у меня в душе всё перевернулось от страха. Умирать-то никому не хочется. В темноте Федя не видел моё лицо, а голос не мог меня выдать, потому что мы говорили шёпотом.

«До утра пересидим здесь, в овражке», — сказал Федя. Те данные, которые нам были нужны, мы могли собрать только днём. Ребята прикорнули, замаскировавшись кустами и ветками, а меня поставили часовым.

«Смотри в оба, — сказал Федя, — если что — не поднимай тревоги и ни в коем случае не стреляй, а крикни что-нибудь по-немецки, вроде как позови: «Карл, иди сюда!» — понял? Через пару часов тебя сменю».

И я остался один. Один на один с ночью в лесу. Лес этот был небольшой, а кучный. Кучка деревьев и полянка, кучка деревьев и полянка, а между деревьями кустарник почти в человеческий рост.

Я сидел в кустах и боялся смотреть и вверх и по сторонам. Уж и не знаю, чего я тогда больше боялся, леса, темноты или немцев. Вверху, сквозь редкие просветы, были видны ветки деревьев. Они качались под ветром и казались мне страшными когтистыми лапами, которые тянутся ко мне и вот-вот схватят меня за шиворот. А за кустами мне чудилось всё, о чём слышал в детстве, в сказках. Досужие рассказы о всякой чертовщине полезли в голову. Ты ещё мальчик, а я был взрослым. Вооружённым солдатом. И тем не менее страх сковал мне сердце, разум, вытеснил всё человеческое, оставив в душе только унизительное желание спрятаться. Я лёг на землю и прикрыл голову руками.

И тут рядом со мной послышался шорох, будто кто-то не спеша