Предки завещали опасаться. Как травматическое наследие влияет на нашу жизнь и что можно изменить - Евгения Юрьевна Попова

Инициация: почему мы застреваем в возрасте «вечного подростка»

Когда во время тренинга я спросила взрослого, вполне состоявшегося человека: «В чём вам нужно повзрослеть?» – он ненадолго задумался и начал высказывать гипотезы. Несмотря на то что мы «играем во взрослых», носим костюмы, платим ипотеку, растим детей, где-то в глубине души мы знаем: настоящего взросления так и не случилось. В традиционных обществах племя, выживающее в суровых условиях, не могло позволить себе роскоши содержать вечных детей. Каждая культура создавала обряды инициации – не случайные церемонии, а точные психологические техники перехода, которые отправляли телу и психике однозначный сигнал: «Детство завершено. Ты теперь воин, хранитель, взрослый». Это были не случайные показные церемонии, а эффективные приемы, поэтому невыполнение ритуала означало, что человек оставался в подвешенном состоянии – не ребёнок, но и не взрослый.

Возьмём, к примеру, народ масаи в Восточной Африке. Переход из детства во взрослую жизнь для юноши-масаи – это не многолетний путь учёбы, а грандиозное, часто суровое ритуальное действо – обрезание (Эмурата). Суть заключается не только в физическом акте, весь процесс – это завершение одной эпохи и начало другой.

К переходу юноша готовится морально и физически. Перед обрезанием он уходит в особый лагерь с другими посвящаемыми, отрываясь от мира детства. Там учат традициям, обязанностям воина.

Обрезание проводят на глазах всей деревни, без обезболивания. Это символическая «смерть» ребёнка. Вчерашний мальчик должен стоять неподвижно и не издавать звуков, демонстрируя мужество. Боль работает как физическая и духовная метка перехода. А шрам от неё остается навсегда, как видимый знак завершённого этапа.

После восстановления юноша возвращается в деревню уже будучи мурани (молодым воином). Его встречают с ликованием, дарят красные одеяния воинов и оружие. Весь социум признаёт его новый статус. Он больше не мальчик. Вопрос «Кто я?», терзающий столько юных душ годами, для него решён с помощью обряда. Обязанности воина, его права и место в иерархии – всё уже очерчено резко и недвусмысленно. Неукротимая энергия подросткового смятения, вместо того чтобы разрывать изнутри, канализирована в мощное течение – роль защитника рода.

А что же мы? Живём в «сытое» время, и нам ошибочно кажется, что можно не взрослеть. Наша культура предлагает вместо инициации – аттестат зрелости, вместо испытаний – курсы личностного роста, вместо ритуалов перехода – смену аватарки и статуса в социальных сетях. Мы выполняем взрослые функции, но остаёмся с психикой подростков: обвиняем других, ждём, что о нас позаботятся, бежим от ответственности в бесконечные отвлечения. Эта внутренняя незрелость – благодатная почва для унаследованных семейных мифов. Пока мы бессознательно ждём, что кто-то старший возьмёт за нас ответственность, мифам легко управлять нами.

Две самые большие угрозы, которые мы носим в себе:

• страх: «Мир слишком велик и небезопасен для тебя, ты не справишься»

• и апатия: «Расслабься, включи телевизор, завтра будет новый день».

Страх и апатия истязают наши души ежедневно, отнимая у нас часы, дни и годы.

Как же это связано с эпигенетикой? Незавершённый переход создаёт хронический стресс неопределённости – то самое состояние, в котором наша стресс-система постоянно подвергается износу. Фон тревоги и беспомощности – идеальные условия для метилирования генов, связанных со стрессоустойчивостью, и гипометилирования генов тревожности. Мы ведём себя как бунтующие подростки, и наш эпигеном начинает отражать это состояние, делая нас биологически более уязвимыми. Эти настройки через поведение и среду мы передаём детям. И главная задача – побеждая апатию и страх, встретиться лицом к лицу с тем, чего мы избегали годами.

Тем, кто почувствовал, что «эта часть обо мне», пора повзрослеть, предлагаю поразмышлять над вопросом: «Что побудило меня в мои вполне себе совершеннолетние годы вести себя как ребёнок/подросток? Какая ответственность показалась мне не по силам?»

Ответив, создайте ритуал инициации. Не обязательно уходить в тибетский монастырь на 40 дней. Необходимо найти свои шаги, чтобы завершить переход:

1. Чётко определить, от чего вы отказываетесь (детские обиды, право ныть, ожидание спасителя).

2. Пройти через символическое испытание (сложный разговор, принятие решения, отстаивание границ).

3. Получить признание нового статуса (от себя, от значимых людей).

Только завершённая инициация даёт телу сигнал: «Я взрослый. Я могу». И этот сигнал запускает обратный процесс – деметилирование программ беспомощности и активацию генов ответственности.

Повзрослеть – значит перестать перекладывать на других то, что вы можете сделать для себя. Перестать ждать, что мир или гены определят вашу судьбу. Взять авторство над своей жизнью – это и есть главный исцеляющий ритуал.

Смерть в русской деревне

Несколько лет назад Лиля потеряла отца. Они с ним жили в разных городах, и о смерти ей по телефону сообщила сестра:

– Всё уже организовано. Кремация завтра в 11:00. Приезжать не обязательно, зачем ты будешь всё бросать, у нас тут всё под контролем.

Лиля не видела тела, не была на кремации, не оплакала смерть отца вместе с родными. Она продолжила работать, как будто ничего не случилось. Через полгода её накрыло: появилась необъяснимая аллергия на солнце, стали выпадать волосы, мешали ночные кошмары, в которых она искала отца на вокзалах. Тело и психика, лишённые ритуала прощания, не могли принять факт утраты. Непрожитое горе растянулось на годы, вписавшись в эпигеном как хроническое воспаление. А сколько ещё похожих историй?

Не так давно смерть была частью большого круга жизни, а не постыдной тайной, спрятанной за стенами морга и ритуального бюро. Представьте русскую деревню конца XIX – начала XX века, ту самую, откуда, возможно, родом ваши предки или предки ваших друзей. Прожить смерть близких тогда помогал чёткий, глубокий ритуал, который завершал цикл и помогал живым отпустить мертвых.

Когда человек умирал, его тело оставалось дома. Собирались родня и соседи. Звучали причитания – не тихие всхлипывания, а громкий, пронзительный, голосистый плач. Женщины, особенно профессиональные плакальщицы, выводили сложные мелодии горя, называя покойного по имени, вспоминая его дела и оплакивая несправедливость ухода. То была не истерика, а священный акт. Слёзы лились рекой, крики вырывали боль из самого нутра. Физиология знала: гормоны стресса, накопленные в шоке утраты, выводятся со слезами, с по́том, с дрожью в голосе. Тело не держало спазм горя внутри. Эффект Зейгарник находил выход: незавершённость («он ушёл внезапно!») проживалась, воплощалась в звуке и движении, доводилась до кульминации в коллективном вопле скорби.

Умершего обмывали, одевали в чистое, клали на лавку. К нему подходили все скорбящие – дети, внуки, соседи. Касались рук, говорили последние слова, иногда просили прощения или прощали. Не было дистанции страха. Смерть казалась осязаемой, и с ней встречались лицом к