Предки завещали опасаться. Как травматическое наследие влияет на нашу жизнь и что можно изменить - Евгения Юрьевна Попова

«Эта же самая дама оказалась в Санкт-Петербурге, в кровавый день 22 января [1905 года], на той самой улице, которую солдаты „расчищали“ залповым огнём. Вокруг неё падали убитые и раненые; она же, сохраняя удивительное спокойствие и здравомыслие, приметила ведущие во двор ворота и перебежала на другую улицу. Эти страшные мгновения не вызвали у неё никакой ажитации. После она чувствовала себя хорошо – пожалуй, даже лучше, чем обычно».

Интересен контраст: реакция женщины на лошадей и на события Кровавого воскресенья, когда в Санкт-Петербурге расстреляли мирную демонстрацию. Почему она была спокойна там, где гибли люди? Потому что не было триггера, связанного с её персональной, глубоко укоренённой травмой. Пули не звенели копытами. Её система не распознала ситуацию как активацию старой «болевой точки». Более того, возможно, реальная опасность мобилизовала её ресурсы иначе, позволив действовать рационально («здравомыслие», поиск ворот). Здесь не сработала старая, искажённая «карта опасности».

Таким образом, семейный миф (или личная мифология травмы) – это не просто история, а нейро-био-эпигенетический комплекс. Детский опыт «лепит» мозг и ставит метки на генах, создавая шаблоны реакции. Когда во взрослой жизни ситуация, даже не столь опасная, попадает в этот шаблон – срабатывает древняя нерациональная программа, словно призрак прошлой травмы вселяется в настоящее. И повторяется из поколения в поколение, если миф не осознан и не «закрыт».

Семейные мифы и легенды – живые проводники эпигенетического ландшафта: в них сплетаются биология и культурный код. Их сила в работе на стыке сознания и бессознательного, индивидуального и родового – тем же путём передаётся и травма.

Концепция «культурно-исторической природы психики», разработанная советским психологом Львом Семеновичем Выготским (гением, трудами которого я восхищаюсь), почти за столетие до расцвета эпигенетики предсказала механизмы трансгенерационной передачи.

Он утверждал, что психика человека формируется не изолированно биологией, а прежде всего через «интериоризацию» – процесс присвоения внешнего опыта, превращение его в часть личности. Например, когда то, чему вас учат, что вы наблюдаете или делаете вместе с другим, постепенно становится вашим внутренним умением или знанием. Так ребёнок сначала учится решать задачу с помощью взрослого, а позже выполняет её самостоятельно. Или язык, правила поведения, моральные принципы – всё это сначала существует вовне, а затем «переносится внутрь», становится частью нашего «Я». Лев Семенович описал канал, по которому социальный и культурный опыт (включая травму) становится «вшитым» биологическим кодом – задолго до того, как наука открыла метильные метки и малые РНК как носителей такого «кода».

Травму Выготский считал не просто воспоминанием. Он описывал её как глубоко зафиксированный в организме социально-исторический опыт, меняющий физиологию. Он понимал, что травма меняет организм комплексно: активно перестраивает внутренние психологические процессы и, что особенно важно, биологическую организацию человека; и это напрямую соотносится с сегодняшними знаниями о том, как эпигенетические метки влияют и на мозг (нейропластичность), и на тело (риски болезней). Моя мама с её необъяснимыми сокрушительными мигренями (мы поговорим об этом подробнее в четвёртой части) – живой пример: боль была биологическим воплощением незавершённого культурно-исторического опыта её рода.

Выготский исследовал, как определённые «знаки» – язык, символы и ритм – становятся орудиями формирования внутреннего мира. Тут нужно пояснить: он считал, что речевой ритм произведения (не важно, стихи это или проза) влияет на ритм и характер дыхания читателя. Например, читая Довлатова, мы дышим иначе, чем когда читаем Пушкина. Семейные мифы – это и есть такие «знаки». Они передают неявные послания, страхи, запреты («Не высовывайся!», «Деньги приносят несчастья», «Любовь причиняет только боль»), которые, усваиваясь, могут запускать хронический стресс и «импотенцию» к плодотворным действиям, и, как следствие, эпигенетические изменения у слушающих эти мифы потомков. То, что Выготский видел как усвоение культурных знаков, эпигенетика наблюдает как изменение экспрессии генов под влиянием стресса, вызванного усвоенными убеждениями.

Говоря о «культурно-исторической природе психики», Выготский, по сути, описал концептуальную рамку для эпигенетики трансгенерационной травмы. Он предугадал, что социальный опыт предков, запечатлённый в культуре (мифах, языке, поведенческих паттернах), не просто «вспоминается», а активно формирует биологию потомков, создавая тот самый «биологический код», который современная наука научилась читать в метильных метках на ДНК. Семейный миф, в свете идей Выготского и открытий эпигенетики, – это не тень прошлого, а активная сила, программирующая настоящее и будущее рода на уровне нейронов и генов. Понимание этого даёт нам точку опоры для исцеления.

История прапрадеда: «Не высовывайся, не то тебя ждёт ссылка!»

Позвольте рассказать историю моего прапрадеда, Андрея Михайловича. И на ней показать, как семейная трагедия становится мифом, а миф – клеточной памятью. Эта история не выдумка и не пример из учебника, а шрам на теле моего рода, оставленный резцом российской истории.

Петербург, 27 июня 1906 года. Страна ещё дымится после революции 1905 года. Всего полтора года прошло с Кровавого воскресенья 9 января, когда войска расстреляли мирное шествие рабочих к Зимнему дворцу. Боль, страх и гнев витают в воздухе…

Во дворе казарм лейб-гвардии Семёновского полка временно размещён 93-й Иркутский пехотный полк – те самые солдаты, которых могли использовать для подавления новых волнений. И Андрей Михайлович обращается к собравшимся солдатам с вопросом:

– Не приехали ли вы в Петербург расстреливать рабочих, как 9 января?

Он не просто спрашивает, а убеждает солдат не слушать приказов, принуждающих к расстрелу мирных людей. Взывает к их совести, рискуя всем. Поступок прапрадеда – немыслимая дерзость при царском режиме. Андрея Михайловича хватают, бросают в камеру предварительного заключения, где он проводит почти год, ожидая суда в условиях, ломающих дух. Приговор суров: ссылка на поселение в Енисейскую губернию. Это означает:

• Лишение всех прав состояния. Он перестаёт быть дворянином, мещанином, крестьянином – кем бы ни был. Становится «ссыльнопоселенцем», человеком вне общества, почти изгоем.

• Лишение всех сословных привилегий и прав наследования. Его прошлые заслуги, имущество, права – всё аннулировано. Будущее его детей поставлено под удар.

Его не разлучают с семьёй: в сибирскую глушь, в суровый, чуждый климат Енисейской губернии (нынешний Красноярский край) отправляют и его жену, и сыновей – двух и пяти лет от роду. Пересыльные тюрьмы, холод, болезни – супруги переживают всё с детьми на руках! Представьте их прибытие в нищету и неизвестность, где надо начинать жизнь с нуля, лишившись всего, ещё и под надзором.

Год в тюрьме, страх за семью, крушение всей жизни, тяжелейший путь и борьба за выживание в Сибири – это колоссальный, затяжной, нечеловеческий стресс, физическая и моральная ломка.

Подвиг Андрея Михайловича – акт высочайшего мужества и сострадания – для его семьи