Рекорд страны - Леонид Михайлович Шнейдер

легким! Но сейчас он понял, что ни за что не сможет этого сделать. Тысячи зрителей следят за каждым его движением: большинство из них не знает даже его фамилии, но все они будут видеть, что он отказался от борьбы и, вероятнее всего, подумают: смалодушничал, раскис…

Прошли круг. Жарков не отставал. На трибунах было тихо. Слышалось только чирканье шипов о дорожку и частое, похожее на пофыркивание, дыхание ходоков.

Миновали судейскую вышку и, обойдя на целый круг спартаковца, вошли в вираж.

Сойти с дистанции!.. Жарков этого не делал никогда в жизни, как бы ему не было тяжело. Он не редко видел спортсменов, которые, не рассчитав сил или придя к выводу о безнадежности своих усилий, бросали борьбу. Но он никогда не пытался анализировать, почему они так поступали. Теперь же ему было ясно, что в лучшем случае это была только спортивная незрелость, а чаще всего малодушие, отсутствие воли, характера. И в груди Жаркова поднималось возмущение против человека, который предлагал ему поступить так же.

А тот был уже на четверть круга впереди. Но и до финиша оставалось еще больше четырех кругов!

Через несколько минут судья включил микрофон и объявил, что если Сорокину удастся на последнем километре сохранить взятый темп, то рекорд будет побит не менее чем на полминуты.

Сорокин слышал это, слышал ответный шелест трибун, и он старался изо всех сил. Он не смотрел по сторонам, у него был один противник — время. И он его победит!

Пройден круг, еще круг. Сорокин вошел в последний вираж. Он уже видел, как судьи, суетясь, натягивали ленточку между финишных стоек, как ступенчатая судейская вышка забелела от приготовившихся засечь его время секундометристов. И вдруг до его ушей долетел все нарастающий, удивленный гул трибун. И он скорее ощутил, чем понял, что над ним нависла опасность. Сорокин знал, что идущий на скорость, тем более финиширующий спортсмен не должен оглядываться, но предчувствие чего-то неотвратимого и страшного, надвигающегося сзади, заставило его повернуть голову. Сзади, в нескольких шагах был Жарков.

Заметив полный изумления взгляд друга, Жарков с двумя паузами, заполненными жадными вдохами и непрекращающейся работой рук и ног, торжествующе прохрипел ответ, который нес больше четырех кругов:

— Ничего… Как-нибудь… Доковыляю…

Трибуны бушевали: над дорожкой вился красный флаг — Сорокин явно бежал.

УРОК НА ЛЫЖНЕ

Только-что окончились соревнования, и в ярко освещенном зале дома отдыха, где собрались лыжники, было оживленно и весело.

— Так это вы и есть тот таинственный тридцать седьмой номер, который финишировал первым? Рад, очень рад познакомиться, — говорил спортивный корреспондент Гусев, тряся крепкую руку нового чемпиона. — Откуда вы взялись такой?! — восклицал он, отступая назад и в восхищении рассматривая гибкую широкоплечую фигуру спортсмена, его еще совсем юношеское улыбающееся лицо.

— Моя фамилия — Булыгин. Я ученик тренера Доброва, — сказал юноша просто.

— Ах, Булыгин?! Ученик Александра Дмитриевича?! Слышал… слышал… Вы что ж помирились?

— А мы, собственно, и не ссорились.

— Но все-таки, говорят, между вами что-то было?

— Так… Пустяки. Рассердился он на меня малость.

— За что?

— Не стоит рассказывать.

«Расскажите!», «расскажите!» — послышалось со всех сторон.

— Здесь все свои, — подхватил Гусев, беря Булыгина под руку и усаживая на стоящий рядом диван. Круг, центром которого был молодой спортсмен, стал еще плотнее. Даже яростно сражавшиеся в шахматы, примостившись на уголке рояля, спартаковец и представитель Балтфлота, оставили недоигранную партию и протиснулись поближе к дивану.

Юноша опасливо покосился на нацеленное «вечное перо» журналиста.

— Обещаю, что ни одно слово, произнесенное вами здесь, не попадет в печать. — Проговорив это, Гусев с решительным видом навинтил на перо предохранитель и сунул блокнот в карман.

— Видите ли, — начал смущенно Булыгин, — для того, чтобы вы могли правильно оценить этот случай, мне придется начать издалека.

Впервые мы с Александром Дмитриевичем встретились шесть лет назад. В тот памятный день, придя из школы, я, как и обычно, повел гулять в парк мою младшую сестренку Любашку. Конечно, со мной были неразлучные лыжи. Я их соорудил сам из старой кадушки, разысканной на свалке, и проводил на них все свободное время.

Усадив Любашку на пенек, я стал ее забавлять своим лыжным «мастерством».

Стремительно спускаясь с пригорка, я прыгал через две положенные на снег палки, подхватывал на полном ходу брошенную на склон шапку, проделывая крутые и неожиданные повороты и другие забавные штуки.

Любаша была в восторге, она смеялась и хлопала в ладоши.

Когда был исчерпан весь запас горнолыжных приемов, подсмотренных мной у взрослых и дополненных собственными изобретениями, я торжественно объявил:

— А теперь, Любаша, смотри внимательней! Сейчас я пройдусь, как Добров. — Нужно вам сказать, что уже тогда Александр Дмитриевич был чемпионом нашего города и тренером детской спортивной школы. Вам конечно известно, что он был одним из первых советских лыжников, в совершенство овладевшим современной техникой лыжного хода. Вполне понятно, что все наши лыжники, начиная от таких «кадушечников», как я, и кончая перворазрядниками, старались копировать его стиль.

Итак, объявив, что буду итти, как Добров, я прошелся несколько раз мимо сестренки, подражая знаменитому лыжнику.

Каково же было мое огорчение, когда я заметил, что все мое мастерство не производит никакого впечатления! Любаша, пригревшись на солнышке, дремала.

Я готов был разреветься от такого обидного равнодушия, как вдруг услышал рядом:

— А ведь недурно, совсем недурно!

Взглянув на говорившего, я сразу узнал Александра Дмитриевича, он стоял около меня, опершись на лыжи и улыбался.

— Честное слово, недурно малыш, — повторил он, видя мое смущение, — только колени нужно немножко больше сгибать. Постой, сейчас я тебе это покажу, — Александр Дмитриевич развязал и стал одевать лыжи.

Так началась наша первая тренировка.

Мы до того увлеклись, что спохватились только тогда, когда Любаша, про которую мы совершенно забыли, стала хныкать.

— Ай, ай! — совсем твою сестренку заморозили, — запричитал Александр Дмитриевич, вытирая своим платком Любашин нос. — Скорей веди ее домой, далеко живете?

Мне совсем не хотелось уходить, и я нехотя указал на свой дом, находящийся неподалеку.

— Ну, до свидания… Да, а звать то тебя как? — спохватился Александр Дмитриевич. — Виктор! — обрадованно воскликнул он, услышав мой ответ. — А ты знаешь, что это обозначает по-русски? Победитель. Понимаешь, по-бе-ди-тель! Имя у тебя самое подходящее. Так говоришь, как Добров ходить хочешь? Будешь ходить как Добров. Лучше ходить будешь!

— Вот что, победитель, — продолжал он после некоторого раздумья, — завтра вечером я за тобой забегу.

— Ну пока, на тренировку опаздываю. — Александр Дмитриевич прыжком повернулся кругом и быстро заскользил по лыжне, мелькая между деревьев.

Не веря своему счастью, я долго