Видимость обманчива и другие пьесы - Томас Бернхард

Томас Бернхард

Видимость обманчива и другие пьесы

Книга выпущена в рамках совместной издательской программы Ad Marginem и ABCdesign

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1974

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Der Präsident

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1975

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Die Berühmten

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1976

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Minetti

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1977

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Immanuel Kant. Komödie

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1978

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Vor dem Ruhestand. Eine Komödie von deutscher Seele

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1979

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Der Weltverbesserer

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1979

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Der Schein trügt

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1983

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Der Theatermacher

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1984

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

Heldenplatz

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1988

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

© М. Л. Рудницкий, состав, комментарий, предисловие, перевод, 2025

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 1999, 2025

* * *

По ту сторону видимости

Даже если у вас непреодолимый зуд, или, скажем так, мания, – вот сейчас на все сто процентов написать правду, – вам это не удастся, потому что вам пришлось бы плюхнуть на бумагу саму действительность, а это ну никак невозможно. Но в тот момент, когда вы принимаетесь за это дело стилистическими средствами, средствами языка, это уже нечто совсем иное и в любом случае искажение, подделка, хотя, возможно, и приближение. Вероятно, это всего лишь ваша воля к правде, вероятно, это единственное, что можно пустить в ход, но чтобы саму правду…

Томас Бернхард

В последние годы своей жизни Томас Бернхард (1931–1989) пользовался репутацией всемирно известного автора, шумного литературного скандалиста и просто человека с очень трудным, неуживчивым характером. В склонность к скандалам и в неуживчивость характера трудно поверить, глядя на фотографии Бернхарда, – настолько безобидным и, в сущности, беззащитным выглядит этот худощавый, сутуловатый, явно болезненный, вечно кутающийся в кашне и теплый свитер человек, запечатленный то на лоне альпийской природы в заброшенной деревушке Ольсдорф, в Верхней Австрии, где он месяцами жил анахоретом, то в венском кафе за чтением газет, этим почти ритуальным досугом австрийского интеллигента, то на португальском побережье, куда он уезжал прятаться от промозглости среднеевропейской зимы. Ничто в его облике не выдает того «мизантропа» Бернхарда, который почти никогда не отвечал на письма, случалось, неделями не подходил к телефонуи в нелюбезной форме отказывал журналистам в интервью. Того Бернхарда, который в пору своей славы практически не выступал с чтениями, не отзывался ни на какие приглашения писательских организаций, успел обидеть язвительными (и часто очень меткими) отзывами многих собратьев по немецкоязычному литературному цеху, не участвовал в том, что принято называть «литературной жизнью» и вообще демонстративно игнорировал все формы современной культурно-светской «тусовки». Того Бернхарда, который внушал панический ужас режиссерам и актерам, дерзнувшим ставить и играть его пьесы. Наконец, того Бернхарда, который даже свой уход из жизни сумел сопроводить грандиозным скандалом, наложив в завещании категорический запрет на любую форму обнародования своих произведений у себя на родине, на территории Австрии.

На первый взгляд, совершенно непонятно, откуда и почему в условиях отнюдь не самой неблагополучной и неудобной для проживания страны Европейского континента, у писателя возникла потребность строить свои отношения с окружающим миром на основе повышенной конфликтности. Потребность столь острая и столь настоятельно искавшая себе выхода, что одного художественного творчества ей, очевидно, было мало и она норовила выразить себя в иных формах жизни и даже в посмертной воле.

С другой стороны, такие способы конфликтных отношений с миром не могли не отразиться на искусстве Бернхарда, проявившись в том, что принято связывать с особой сложностью, «некоммуникабельностью» этого искусства. Проще говоря, Бернхард как автор никогда не подлаживался к своему читателю (или зрителю), предоставляя тому самому «тянуться» за текстом. Вот почему, открывая эту книгу, не следует удивляться ощущению странности. Это первое, чем поначалу почти шокирует, но затем постепенно и как-то незаметно захватывает художественный мир Томаса Бернхарда, будь то его монологическая, чуть ли не «бубнящая», изобилующая повторами проза, плутающая и петляющая кругами, утопающая в трясине придаточных, но с маниакальным упорством пробивающая дорогу какой-то одной, причем почти всегда отнюдь не бесспорной мысли сквозь чащобы своего же намеренно затрудненного синтаксиса, или будь то его пьесы, выстроенные, как кажется, наперекор и назло всем канонам жанра и вообще азам драматургии. В то же время нельзя не почувствовать и того, что странность эта – вовсе не самоцель, что за нею что-то есть и оно, это «что-то», несомненно, обладает сильнейшим магнетизмом, способностью завораживать наше внимание и будоражить нашу мысль в поисках ответа на вопросы, сама попытка сформулировать которые при ближайшем рассмотрении оказывается сопряжена с немалыми трудностями.

Так получилось, что Бернхарда у нас, в отличие от остального мира, долгое время почти не знали. Драматургия его в минувшем столетии по-русски не издавалась и не ставилась вовсе, проза издавалась мало и очень выборочно[1]. Стало чуть ли не традицией объяснять подобные «досадные упущения» ссылками на застойные годы и на советскую цензуру, но в данном случае главная причина, думаю, все же в другом – она прежде всего в своеобычной манере Бернхарда, которая действительно нередко воспринимается как сложная, «непонятная». Главная причина тут в том, что самый контакт с его искусством вполне преднамеренно стилизован Бернхардом как трудность. Читателю, чтобы оценить работу автора, предлагается тоже проделать некую духовную работу, совершить усилие, доискаться до сути. Продукт авторского труда не выложен на обозрение всем и каждому, а упрятан в упаковку трудностей, так же как прятался и замыкался от мира сам автор, даже когда в исключительных случаях соглашался давать интервью: он превращал эти интервью в своеобразные художественные миниатюры, существуя в «предлагаемых обстоятельствах» массмедийного действа скорее как персонаж собственного художественного вымысла, чем как приватный человек, австрийский гражданин и литератор по профессии Томас Бернхард.

Журналист, задающий вам вопрос, похож на человека, который бросил в игральный автомат десять шиллингов и ждет, чтобы внизу выпал миллион. Но в моем-то случае сверху бросают, бывало, и по сто шиллингов, а внизу выходит сущая мелочь, грошей пятьдесят. В этом вся разница… Обычно ведь спрашивают что-то вроде: «Вы в самом деле так думаете, как написали?» и так далее. Или: «Вы пишете по утрам или больше вечером?» и все в том же духе. Это все сверху в тебя забрасывают. И вертят ручку – то один, то другой. А внизу выходит полная ерунда, вонючая такая колбаска…[2]

Хотя Томас Бернхард – писатель австрийский, родился он в Голландии. Вот как сам он объяснял эту деталь своей биографии:

Моя мать родом из здешних мест, из деревни, но когда заметила, что я у нее буду, отправилась в Голландию. В ту пору среди австрийских девушек вообще было принято ездить в Голландию, работать там домашней прислугой, и вот одна ее подружка, которая как раз в Голландии была, написала, мол, приезжай, в деревне нашей тебе все равно житья не дадут, коли внебрачный ребенок, а пузо-то растет, куда это годится. Вот так она и оказалась в Херлене. В каком-то монастыре, был там у них специальный приют для падших девушек… А потом, уже когда я появился на свет, мать там же, в Голландии, пошла работать домашней прислугой в какой-то дом в Роттердаме. Все та же подруга что-то для нее подыскала, а меня мать