После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

– Милый, ну скорей же – про Сербию показывают! – торопила меня Валя, но, пока я дошел, больше половины сюжета уже показали. – Про сербские анклавы в Косово, – выдохнула она и снова повернулась к экрану.

Камера показывала унылые, кое-где разрушенные дома сербов, обнесенные колючей проволокой дворы и, что просто-таки поражало контрастом, – улыбающиеся, без каких либо следов страха, разве что только немного усталые лица молодых небритых мужчин с автоматами. К ним подходили старые сербские женщины в черных одеждах с иссеченными временем, выгоревшими на солнце лицами – ни дать ни взять наши рязанские или же орловские старухи – и угощали бойцов молоком, яйцами, просто заглядывали в глаза.

Корреспондент рассказывал о местных отрядах самообороны, которые, уже давно не надеясь на помощь натовских вояк, по ночам защищали эти маленькие островки православной Сербии в разъяренном вседозволенностью мусульманском море.

– А правда ли, – спросил он у группы сербских ополченцев, – что среди вас есть и добровольцы из России?

Но сербы только заулыбались в ответ и стали рассказывать подробности ночного боя.

В это время в объектив камеры, показывавшей площадь, на которой сидели у костра ополченцы, попал молодой боец, он, видимо, только проснулся и неторопливо брел к своим, неся в руках снайперскую винтовку. При виде его сербы загудели и что-то взволнованно заговорили, указывая на камеру. Он с удивлением обернулся, и меня буквально резанули пронзительно синие, уже где-то и когда-то виденные мною глаза. Вовкины глаза! От резкого поворота головы у ополченца немного сдвинулся берет, и из-под него выбились, вырвались на волю белокурые, немного вьющиеся длинные волосы…

– Надо же, – прокомментировал этот эпизод русский корреспондент, – и эта красивая сербская девушка вынуждена сегодня взяться за оружие, чтобы защитить своих старых родителей…

Я все еще не мог оторваться от экрана, хотя уже давно шли титры.

– Что с тобой, милый, – встревожилась жена, – кто-то из твоих белградских знакомых?

– Нет, дорогая, видимо, показалось, – пробормотал я и ушел к себе.

Автор глубоко признателен своим военным консультантам:

В. А. Азарову – подполковнику Советской армии, воину-интернационалисту, осуществлявшему миротворческие миссии на территории Афганистана, Боснии, Республики Сербская Краина, Косово, Западной Африки. Кавалеру ордена «Красная Звезда», медали «За боевые заслуги» и многих других отечественных и иностранных орденов и наград. Начальнику службы Безопасности миссии ООН в СьерраЛеоне с 1998 по 1999 год. Автору замечательной книги «Записки миротворца»;

В. В. Вдовкину – подполковнику Российской армии, Герою России, участнику штурма Дворца Дудаева в Грозном в январе 1995 года.

Ромаядины

Семейная хроника

Посвящаю Алексею Полуботе

Пролог

Ни свиста пуль, ни горячей толкнувшей волны воздуха.

Артема обожгла близкая вспышка и оглушил грохот АК–74М.

Автомат был без «банки», громкий, темнота и тишина – полные.

Очередь оказалась короткой.

5,45 – коварный калибр, с двадцати метров даже свист пуль не слышен.

То, что очередь дали по нему, Темка понял сразу.

Давший ее испугался сам.

– Свои, мать вашу! – Темка про своих крикнул почему-то не очень своим голосом. Не очень – потому что услышал его со стороны. – Балу, это ты?

Стрелявший тоже потихоньку возвращался в себя и в ответ нечленораздельно выругался.

Переполох произошел из-за подрыва.

Посреди ночи сработала одна из мин, расставленных по периметру наших позиций.

Со стороны Днепровского лимана.

На побережье.

Вариантов подрыва было всего два: или ДРГ противника зашла на наши мины, или какая животина забрела.

В радиусе нескольких сотен метров уже лежала пара туш диких лошадей, подорвавшихся на «монках».

Могло быть и третье – порывом ветра сломало старую большую ветку, и она упала на проволоку растяжки.

Но ветра не было.

А подрыв был.

Поэтому взвод высыпал из блиндажей в окопы на усиление дежуривших на НП наблюдателей.

Один Артем замешкался, надевая броню, и вышел с опозданием минуты в полторы.

Вот его и приветил Балу, решивший, что это хохол заходит с тыла.

Спасла непроглядная черноморская ночь и еще кое-что. Или Кто…

Но Темка в эту сторону сейчас не думал.

Балу, большой, как мультяшный мишка, по которому он получил позывной, мялся и немножко криво и растерянно улыбался.

Он умел так улыбаться, что ничего ему не скажешь.

В темноте было ни аза не видно, но Темка точно знал – товарищ улыбается.

– Ну, чего лыбишься, стрелок? Вот сходил бы я сейчас к теще на блины… неизведанной длины…

К теще.

Это была отдельная песня.

В общем-то, обычная, пересыпанная анекдотами, но с характерным «московским», оттепельным душком…

Глава 1 Безделушкины

Августа Владленовна почему-то считала себя римской матроной. Хотя от матроны в ней было, прямо скажем, немного – сухая ближневосточная кость и плоть, которая к старости становилась еще суше и ближневосточнее, провисая бесчисленными складками там, где в молодости блестел смуглый, отполированный крымским солнцем палисандр или сандал.

Так ей говорили видевшие и ценившие ее тело поклонники. Про палисандр. Иногда оговариваясь, и тогда получался полиандр[1], что звучало не совсем понятно, но еще более пикантно.

И было тоже правильно, ибо Августа Владленовна только замужем официально значилась несколько раз, про все же остальное говорить не будем, в ее среде это хоть и обсуждалось, но не осуждалось.

Кстати, о среде. Папа Августы – Владлен Борисович – был осветителем в Театре на Таганке и не однократно пил, по его словам, за сценой с самим Володей Высоцким. И не только с Высоцким.

Смуглая девочка росла, можно сказать, на подмостках.

Поэтому Гуся (а именно так повелось у домашних и близких приятелей – Авгуся или попросту Гуся) даже спустя годы после гибели Высоцкого по-прежнему называла его «бедный Володя», Любимова – «дядя Юра», Филатова – «Ленечкой».

Вспоминала с папиных слов историю, как на гастролях в Праге искали американские джинсы для Нееловой, разумеется, «Мариночки».

Последнее, то есть поиск, затруднялся тем, что «Мариночка была худа, как таракан».

Несмотря на погруженность в этот удивительный мир, профессию себе Гуся избрала нетеатральную и попробовала поступить в МГУ на филфак. Читала она всю жизнь жадно, правда – без особого разбору, как правило, то, что было модно в ту пору в ее кругу.

Тем не менее знание запрещенного в позднем СССР Солженицына и «гонимого» лауреата Сталинской премии Некрасова ее не спасло от сокрушительного провала на экзаменах.

Потому что знание «запрещенных и гонимых» не заменяло и не отменяло в МГУ знания Пушкина.

И Толстого.

И Шолохова.

Который хоть и был «сатрап», и