Звезда за облаками - Artyr Gor

Не имея денег на репетиторов или нормальные учебники, Со Ын сделала эти кассеты своей языковой академией. Сутками при свете фонаря она перематывала кассетную ленту назад с помощью гранёного карандаша, раз за разом вслушиваясь в хриплые американские голоса. С помощью старого, истрёпанного англо-корейского словаря, найденного на чердаке у деда, она буква за буквой расшифровывала тексты.

Она ломала свой речевой аппарат. Она сутками тренировала уличный сленг, гнусавые интонации западного побережья, быструю, подавляющую подачу и суровое рычание. Её собственный голос от природы обладал уникальной фактурой — он был не тонким и писклявым, как у большинства сверстниц, а низким, глуховатым, с естественным бархатистым хрипом. И когда этот голос ложился на тяжёлый альтернативный рок, в лодочном сарае у подруг мурашки бежали по коже.

— Если ты споёшь вот так на прослушивании в Сеуле… — тихо, с трепетом произнесла Су Джин, переставая стругать медиатор. — Жюри просто сойдет с ума. Они никогда не слышали, чтобы четырнадцатилетняя девчонка пела The Offspring с таким тембром.

— Мы соберём тебе деньги на паром, Со Ын-а, — горячо сжала её руки Хэ Джин. — Мы продадим эти кассеты, украдём у моих родителей пару вон, но ты уедешь с этого острова. Ты не останешься здесь гнить в доме Пака. Ты станешь артисткой!

Со Ын смотрела на подруг, и в горле у нее стоял ком. Но она знал то, чего не знали они: кольцо вокруг ее шеи сжималось с каждым днем.

Если дом отца был местом разрушения, а лодочный сарай — ареной бунта, то маленькая мастерская её деда Кан Чхоль Мина оставалась единственным местом священного покоя.

Дед Кан был известным на весь юг острова ремесленником. Он делал и реставрировал традиционные корейские музыкальные инструменты. В его сухой, бревенчатой мастерской пахло сосновой смолой, стружкой, выдержанным павловниевым деревом, пчелиным воском и натуральным шёлком.

Именно дед первым разглядел в Со Ын абсолютный музыкальный слух и феноменальное чувство ритма. С восьми лет он учил её играть на комунго — тяжёлой, древней шестиструнной корейской цитре.

— Запомни, Со Ын-а, — говорил дед Кан, медленно проводя бамбуковым сульдэ по толстым шёлковым струнам.

Буммм…

Глубокий, густой, низкий звук волной проносился по мастерской, заставляя вибрировать тонкие деревянные плашки на стенах.

— Настоящая музыка Кореи живёт не в громкости струны. Она живёт в паузе между ударами. В том, как ты удерживаешь дыхание перед тем, как отпустить её. Это и есть наш хан — боль нашего народа, накопленная веками, которую мы научились превращать в абсолютную силу. Если ты не чувствуешь хан, твое комунго будет звучать как пустая деревяшка.

Но после уроков традиционной музыки дед доставал из-под старого шкафа тёмно-коричневый футляр. В нем лежала старая акустическая гитара Yamaha с поцарапанной декой и переклеенным грифом, привезённая им еще из Японии в семидесятых годах.

И Со Ын, зажимая жёсткие металлические струны до мозолей на пальцах, пела перед дедом «Knockin’ on Heaven’s Door» Боба Дилана. А старый Кан Чхоль Мин подсаживался рядом и начинал импровизировать на комунго, удивительным образом сплетая древнюю корейскую пентатонику с суровым американским фолк-роком. Это был уникальный, невероятный синтез двух культур, который намертво впечатывался в подсознание девочки.

Но бабушка Со Ын — старая Кан — искала спасения для внучки не в нотах, а в религии Синнгё.

В один из майских вечеров, когда над деревней Тэпён висел особенно густой туман, а Со Ын пришла из дома с очередным свежим, наливающимся синевой синяком на предплечье, бабушка тайком увела внучку на берег моря, к языческому святилищу дан.

Там, у подножия покрытых мхом базальтовых скал, стоял небольшой алтарь, усыпанный белым рисом и сушёными морскими ежами. Старуха окропила голову Со Ын водой из горного родника Халласана и достала из шёлкового платка старинный семейный оберег.

Это была тяжёлая серебряная пластина с вырезанными на ней языческими рунами острова и крупным, тёмным кусочком прозрачного янтаря в самом центре.

— Слушай меня внимательно, Со Ын-а, — сурово и истово шептала старуха, пока штормовой ветер рвал её серую юбку. — В твоего отца поселился демон гнева и гордыни Пха. Он больше не человек. Он хочет продать твое чистое тело и твою душу за долги. Но этот амулет передала мне моя бабушка, а ей — шаманка мудан у самого подножия вулкана.

Бабушка надела прочный кожаный шнурок на шею девочки и спрятала пластину под ее кофту.

— Наша семья никогда не кланялась материковым богам. Если твоему телу будет грозить смертельная гибель, амулет разрывает грань между миром живых и миром теней. Он призовет Духа-Защитника. Воина из далеких земель, который пролил море крови, но сохранил чистую, честную душу. Он отдаст тебе свой щит и свой меч, а ты дашь ему своё вместилище и спокойствие. Никогда, слышишь меня, никогда не снимай его!

Со Ын сжала серебро сквозь ткань. Пластина сначала показалась ледяной, но уже через секунду от нее пошло удивительное, глубокое тепло. Девочке даже показалось, будто в глубине янтаря на мгновение вспыхнул и погас крошечный серебряный огонек, отзывающийся ровным, упрямым пульсом.

28 мая 2000 года.

Этот день с самого утра не задался, будто само небо над Чеджу знало о приближающейся катастрофе. Вода в проливе потемнела до цвета мокрого асфальта. Океанские волны с глухим гулом рушились на базальтовые скалы Тэпёна, вздымая столбы белой пены выше прибрежных лодочных сараев. Штормовой ветер свистел сквозь дыры в стенах додамсог, заставляя деревянные жерди чонмок на входах во дворы жалобно скрипеть.

В доме Чон Чхоль Су стояла удушающая, тяжелая тишина.

Мачеха с самого утра суетилась на кухне, раскладывая по плетёным корзинам сушёную рыбу и наводя порядок в передней комнате. Её сын Мин Су сидел в углу, уткнувшись в новенький сеульский учебник по математике, и старательно делал вид, что не замечает происходящего вокруг. А сам отец — Чон Чхоль Су — сидел на циновке в одних майке и брюках. Перед ним стояли две пустые зеленые бутылки из-под соджу и полная литровая банка с мутным, разбавленным картофельным спиртом, которую накануне прислал господин Пак в качестве «аванса».

Со Ын вертелась на кухне, стараясь не привлекать к себе внимания. Её сердце колотилось где-то у самого горла. Под кофтой, прижимаясь к сухой коже, лежал