Только не разбей - Николай Глаголев

Вова замер. Попало точно. В страх: остаться одному, без призрака. Без его советов. Стать обычным.

— Я могу спокойно жить и без твоего голоса, — без уверенности всё-таки произнёс он. Упрямство.

«Предсказуемо», — хмыкнул призрак.

Очки лежали спокойно. Обычные очки. Потёртая оправа на переносице.

— Ты говоришь, что не даёшь силу. Может, ты забираешь мою? — предположил Вова и сглотнул. Вспомнил детские сказки про духов. Почти всегда злых духов.

«Нет. Я давал силу тебе. Чтобы ты привык. Чтобы поверил: это твоё. Твой дар. Не потерял его. И в самый сложный момент не испугался».

— Может, мне просто сломать очки?

«Ложись спать. В понедельник обход. В следующую субботу дежурство. Отоспись за эти выходные: Леонид Аркадьевич не любит опозданий», — словно бы с усталостью отозвался вдруг голос. — Споришь, как упрямый мальчик».

— Не указывай!

«Я просто рекомендую и констатирую факт. Как всегда, если ты не заметил. А решения — это твои решения».

Вова встал, разделся в прихожей. Повесил пиджак на крючок. Очки положил на полку. Рядом с ключами от «Москвича». Выключил лампу. Комната погрузилась в темноту. Только свет уличного фонаря полосой лежал на полу — жёлтой, неровной.

«Спокойной ночи».

— Спокойной ночи.

Лёг. Кровать была холодной. Потрогал рукой вторую половину — Ольга вернётся только завтра вечером. Он завернулся в одеяло, подложил руку под подушку. Закрыл глаза.

Вова ждал, прислушивался. Тишина была густой, как вата. Он повернулся на бок.

Тишина.

Уснул не сразу. Страх остаться без голоса собирался грозовой тучей. Проникал под кожу. Зудел где-то в животе — склизким, неприятным, неотвязным.

Подкравшийся сон покоя не принёс. Привиделось, что он оперирует. Но инструменты исчезают из рук. Скальпель становится мягким, как пластилин. Зажимы рассыпаются в пыль. Он смотрит на ассистента — это Боря. Боря молчит. Показывает на карман халата. Вова лезет в карман — там пусто. Только пыль и холод.

Он проснулся в три ночи. Сердце билось часто-часто, как барабан. Вова встал — почти соскочил с кровати, как в детстве, когда в тени занавески мерещится монстр.

— Ты здесь? — позвал он.

Тишина.

Прошёл в прихожую босиком — линолеум холодил ступни. На ощупь нашёл очки на полке, взял и развёл дужки.

— Ты спишь? — спросил почему-то шёпотом.

«Я не сплю. Я наблюдаю», — прозвучало в голове, и облегчение волной окатило всё тело: даже ноги подогнулись.

— Зачем молчал?! — громко выпалил Вова.

«Тебе надо привыкать. К тишине».

— Придёт время, привыкну! Ещё полгода, разве не так?!

— Предсказуемо, — проворчал голос.

Вова сложил дужки. Положил очки обратно на полку.

«Только не разбей», — пронеслось тихо.

Он вздрогнул.

— А что тогда будет?

«Разобьёшь — посмотришь», — съязвил голос сердито.

Вова вернулся в кровать. Лежал до утра с открытыми глазами. Слушал, как за окном начинает светать. Как включается радио у соседей снизу. Как шумит вода в трубах — кто-то поднялся раньше всех.

Потом наконец-то разрешил себе встать, умылся холодной водой, побрился. Надел очки. Мир стал чётче, контуры — резче. Налил себе кофе из турки. Чёрный, без сахара. Горький, обжигающий.

Растерянно встал с ним посреди кухни.

«Бензина у тебя вроде не было, — сжалился минут через пять призрак. — Хорошее дело для раннего субботнего пробуждения».

Вова помедлил, кивнул и пошёл одеваться.

В тот день он сумел «поймать» по заправкам три полные канистры. И всё до обеда. Колоссальное везение.

Если, конечно, слово «везение» сейчас уместно. Как будет без подсказок призрака — даже думать без содрогания не получалось…

Глава 11 Комсомол и свобода

Следующая рабочая неделя началась совсем уж с глупого события. Самого по себе небольшого, но, как оказалось, принципиального. С обыкновенной необдуманной фразы, брошенной мимоходом на работе.

Операционный день тянулся долго. Несколько плановых вмешательств. По скорой помощи — ущемлённая паховая грыжа, потом перевязки, затем мальчишка с флегмоной кисти, который орал так, будто его режут живьём, хотя лечили под новокаином. К вечеру все были немного возбуждены и потому разговаривали свободнее обычного.

Пётр Васильевич, анестезиолог и комсорг больницы, стоял у окна ординаторской, пил чай из гранёного стакана и рассказывал про предстоящее собрание. Говорил он с особым пылом, свойственным людям, искренне любящим слова «повестка», «активность» и «вовлечённость коллектива».

— Я считаю, — прямо-таки вещал он, — что комсомольская работа не должна превращаться в формальность. Иначе мы сами расписываемся в том, что нам уже всё равно. А когда у молодого врача безразличие — это профессиональная беда.

Вова стоял у стола, подписывал что-то в истории болезни и слушал вполуха. У него ныла шея, хотелось есть и домой. Слово «собрание» в его внутреннем устройстве всегда отзывалось одинаково: как сквозняк в коридоре. Ничего страшного, но очень неприятно и ни к чему. К тому же тревожная нервозность, поселившаяся в пятницу после откровенного разговора с призраком, никуда не делась — только нарастала с каждым днём.

— Опять собрание? — сказал он невпопад, не поднимая головы. — А без него аппендициты хуже оперируются?

В ординаторской стало заметно тише.

— Что? — переспросил Пётр Васильевич.

Вова вскинул взгляд. Надо было бы уже в этот момент сказать что-нибудь мягче. Улыбнуться. Свести к шутке. Но день был длинный, а усталость и постоянная тревога редко делают человека умнее.

— Я говорю, — повысил голос он, — если бы комсомольские собрания хоть раз спасли кого-нибудь в приёмном покое, я бы, может, ходил с энтузиазмом.

Боря, сидевший у тумбочки, уткнувшись в документацию, даже не шелохнулся — смотрел в бумаги, но Вова по опыту знал: друг всё слышит.

Комсорг поставил стакан на подоконник с очень тихим звуком.

— Никольский, — процедил он, — юмор — это прекрасно. Особенно когда смех не за счёт общего дела.

— Да я не против коллективного труда, — продолжил лезть на рожон Вова, словно ему бесёнок на плечо сел. Хотя даже призрак молчал. — Я только не понимаю, почему он всегда в семь вечера и обязательно с длиной трибунной речью.

— Вот и обсудим, — отметил Пётр Васильевич. Уже спокойно. — На собрании.

Через три дня Вову попросили не уходить после смены.

Сказала это Людмила Ивановна — так, будто сообщала, что в перевязочной кончился спирт.

— Никольский, шесть вечера в конференц-зале. Не опаздывай.

— Зачем? — удивился Вова.

— Затем. Комсомольская организация желает с тобой поговорить.

Она ушла раньше, чем он успел возразить.

В ординаторской сидел только Боря и сосредоточенно заполнял температурный лист.

— Ты знал? — спросил Вова мрачно.

— Догадывался.

— И молчал, — отметил Никольский, просто констатируя факт. И подумал: «Призрак почему-то тоже молчит».

— А что