Только не разбей - Николай Глаголев

class="p1">«А что ты хочешь? Сам всё испортил очень качественно. А я-то уже почти любовался заготовленной речью, видел её в протокольном листе. И ведь за мной нечасто записывают!»

Вова засмеялся. Впервые за вечер по-настоящему.

— Прости.

«Да не за что прощать. Иногда человек внезапно перестаёт быть мебелью. Это интересный момент наблюдения. Ради таких и путешествую. — Голос выдержал паузу. — Зато время освободилось, — добавил он. — Айда в анатомичку?».

Окна в пролётах уже темнели; на улице лежал сырой вечер, больничный двор блестел после недавнего снега, «Москвич» ждал у забора с той покорностью, на какую способны только машины и старые собаки.

Идти почему-то было легко. Как будто сняли не комсомольский значок, а что-то лишнее и тесное, о существовании чего Вова раньше не догадывался.

«Ты чего радуешься?» — поинтересовался голос.

— Не знаю.

«Это называется свобода, попутчик. В малых дозах она даже полезна».

— А в больших?

«Тогда от неё обычно начинаются приключения. Не уверен, что тебе такое понравится в сухом остатке. Хотя…»

Вова открыл дверцу машины, сел, положил руки на руль и несколько секунд просто смотрел в тёмное стекло.

Потом завёл мотор.

— Ладно, — снова вслух сказал он. — В анатомичку — так в анатомичку.

Глава 12 Гена

В машине Вова поймал себя на том, что улыбается просто — без очевидного повода.

«Ну что, революционер, — хмыкнул голос. — Как ощущения?»

— Как будто одержал победу, — проговорил Вова.

«Победителям дают премию или путёвку в Болгарию. А тебя просто выгнали».

Вова усмехнулся.

— Тебе лишь бы язвить.

«Я только фиксирую факты. Кстати, мы сейчас куда?»

— Ты сам предложил — в анатомичку.

«Отличный план на вечер. Сплошная романтика: вокруг трупы, запах формалина и тусклый свет ламп».

Вова свернул на безлюдную улицу, без фонарей и с ямами под лужами на асфальте. Понял, чем позаниматься сейчас лежит душа.

«Ты бы ещё вокруг гаража своего таксовать пытался», — проворчал голос и зазвучал почему-то недовольно.

Подрабатывать извозом Вова стал в прошлом году, в начале лета. Вышло случайно: подхватил женщину от остановки — она сунула рубль. Потом ещё раз. Затем как-то само пошло. Вечером он стал чаще ездить через центр, мимо дома — на периферию, где люди голосовали охотнее.

Зарплата в больнице — сто десять рублей в месяц. А здесь за вечер иногда выходило пятнадцать, порой двадцать, а пару раз — и все сорок. Рубль на дороге не валялся, его подвезти надо было.

В сентябре он даже купил жене зимние сапоги. Событие, правда, вышло не совсем торжественным: обувь у барыги на рынке оказалась из одной пары лишь условно. Правый сапог был чуть темнее левого. Совсем чуть-чуть, но рядом это бросалось в глаза.

— Может, так и задумано, — вздыхал Вова.

— Югославы — новаторы, — пошутила жена, которая тогда ещё сохраняла больше врождённого оптимизма.

Возвращать уже было невозможно. Пришлось носить. Каждый раз, когда они выходили на улицу, Вова старался идти слева.

— Это называется художественная асимметрия, — подшучивала Ольга иногда. — Европа впереди планеты всей.

Загнав «Москвич» на зимовку, Вова дополнительного источника доходов лишился — и это оказалось довольно ощутимо. Но в гололёд на лысой резине не покатаешься. А достать зимнюю, если такая и существовала, для простых смертных граждан было решительно невозможно.

На самом-то деле и машина у Вовы оказалась по случайности. Отец жены умер вскоре после их свадьбы (тогда-то они с Олей и перебрались к Зинаиде Петровне из общежития, куда сам Вова сбежал от своей матери). В наследство осталась старая немецкая развалюха, ещё времён войны. А Вовин дед был ветераном, и ему пришёл талон на машину. Из-за зрения сам дедушка уже не рисковал садиться за руль, и талон этот подарил. Продав тестево наследство как антиквариат и добавив к талону деда, Вова стал владельцем отличной по тем временам «ласточки», в которую сразу же влюбился так же страстно, как когда-то пацаном в свой первый велосипед. Шутка ли — тогда ещё студент-второкурсник на новеньком «Москвиче»!

Жалко только, что таксовать с самого начала побоялся — берёг машину. Но теперь-то он уже учёный!

Показалось, что заявиться домой после исключения из комсомола будет куда приятнее с «премиальными» рублями — выйдет вроде как со щитом, а не на щите.

А вот призрак нежданно разворчался. Странно…

За перекрёстком у погасшего фонаря голосовал мужчина. Это было единственное место без луж на всей улице.

Вова притормозил. В голове прозвучало:

«Комсомол выгнал, рынок подобрал. Даже на безлюдье…»

Мужчина быстро открыл дверь и сел рядом.

От него пахло весенней сыростью и хорошим одеколоном.

— До мединститута, — сказал он. — Довезёшь?

— Легко. За сколько?

Мужчина устроился удобнее и наконец посмотрел на водителя.

А потом вдруг расплылся в улыбке.

— Володя?!

Вова пригляделся.

— Гена?

— Ну!

Они рассмеялись.

Геннадий окончил институт на год раньше. Во время учёбы был человеком заметным — не отличник или активист, просто вокруг него всегда происходило что-то интересное. Умел достать редкую пластинку, знал, где отхватить настоящие джинсы. Ещё в начале учёбы привёз из Москвы коробку финских жвачек и продавал их по одной возле общежития. Умел, так сказать, вертеться.

— Да ты, никак, таксуешь? — спросил Гена, оглядывая салон.

— Иногда.

— Молодец. Одобряю.

Он похлопал по панели «Москвича». Историю машины он знал, Вовино приобретение в годы учёбы сложно было не заметить.

— Капитализм на колёсах, — хмыкнул Генка.

— А ты зачем в институт едешь?

— По работе нужно.

— Неужели преподавать решил? — ахнул Вова и тут же понял: уже всё закрыто там, какое преподавание…

— Ну-у… почти.

Вова посмотрел на него. Студенческий товарищ выглядел хорошо. Даже слишком для врача. Куртка импортная, одеколон дорогой, джинсы модные. И всё новое…

— Ты что, профессор? — спросил Вова с улыбкой.

— Пока нет, — приосанился Гена. — Но стремлюсь.

Голос ехидно заметил:

«Обрати внимание на часы».

Вова и правда посмотрел на них.

Гена поймал взгляд и усмехнулся.

— Нравятся?

— Нормальные.

— Я бы возразил — отличные. Японские.

— Откуда?

— Из Японии, — спокойно сказал Гена.

Машина тронулась по тихим улицам. Мокрый после зимы асфальт скрывал под лужами ямы. Вова пытался объезжать их, но колёса всё равно натыкались на рытвины, и подвеска отзывалась мерзким металлическим стуком, от которого у него всякий раз что-то сжималось внутри.

Вова молчал, объезжая ямы. Гена с интересом наблюдал за ним.

Потом сказал:

— Слушай. У меня к тебе предложение.

— Какое?

— Ты же всё равно вечерами таксуешь?

— Не постоянно. Раза три в неделю, в этом году только начинаю.

— Мне иногда нужно, чтобы кто-то подъехал, подождал… и потом, может,