Мышь - Марина Богданович

— На выход, — прогремел резкий голос охранника.

Голова гудела, во рту пересохло, тело было тяжелым и не слушалось, меня била лихорадка. Я с трудом привела себя в сидячее положение, собираясь с силами, чтобы встать.

— Долго тебя ждать? — Охранник оказался возле меня в два шага и грубым рывком, поставил меня на ноги, схватив за предплечье.

Я посмотрела на него расфокусированным взглядом, не удивившись скотскому обращению.

— У вас есть лазарет? Мне нужно лекарство от температуры, — просипела я, горло болело ужасно.

— Сначала к начальнику в койку норовит запрыгнуть, теперь лекарства требует. Иди давай! Отоспишься в своей камере и на утро будешь в порядке. Строишь из себя тут замученную, — он поволок меня к выходу, по-прежнему больно сжимая мое предплечье, но я не возражала — его поддержка помогала мне сохранять вертикальное положение.

Оказавшись в камере, я хотела скорее упасть на койку, но заставила себя доползти до умывальника, чтобы попить. Ужин я пропустила, однако, к этому моменту жажда меня мучила гораздо больше, чем голод.

В камере было пусто, сокамерницы еще не вернулись после 'интеллектуального досуга', и я была рада этой небольшой передышке. Вдоволь напившись воды из-под крана, я забралась на свою койку, укрылась колючим одеялом и провалилась в темноту.

Глава 16

— О, белоручка вернулась, — меня разбудил зычный голос Инес. — А прикидывалась паинькой.

Несильный тычок в спину отозвался болью — казалось, озноб сделал мое тело еще более хрупким.

— Понравилось под начальником? — Подхватила вторая, та, чьего имени я не запоминала. — Наверняка же сначала воспользовался, а потом только в карцер упек, чтоб себя прикрыть.

— Ой, да ладно, — хохотнула третья. — Может, она как раз не отвечает, потому что он порядочным оказался и отказал.

Я лежала, вжавшись в стену, и молчала. Каждое слово отдавалось в груди раскаленной горечью, но сил отвечать не было. Да и смысла — им лишь бы найти повод поиздеваться.

— Марта, а ты чего молчишь? — спросила Инес. — Подружка твоя вон расстроилась, может, утешишь?

— Отвали, Инес, — ровно ответила Марта. — Или завидуешь, что на тебя начальник даже и не посмотрел бы.

— Че вякнула? — Тон Инес приобрел угрожающие нотки.

— Расслабься, говорю, — казалось, Марту забавляла их пикировка. По комплекции она была здесь самой крепкой, а вот за что конкретно она оказалась в колонии, я не знала.

Небольшую потасовку прервал приход медика.

— Всем по койкам! — Рявкнула надсмотрщица. — 7982, медицина к тебе пришла.

Я с трудом села, свесив ноги с койки. Перед глазами плясали мушки.

Медсестра была немолодой, с усталым, равнодушным лицом. Она молча измерила мне давление, потрогала лоб, заставила высунуть язык. Затем молча достала из кармана несколько блистеров, бросила их на койку.

— Жаропонижающее, антибиотик. Три раза в день после еды.

Я кивнула, не зная, благодарить или нет. Медсестра уже развернулась к выходу.

— Не помрет, — бросила она надсмотрщице, и та хмыкнула.

Дверь закрылась. В камере недолгое время держалась тишина, а потом Инес не выдержала:

— И чего это ради ей такие почести? Мы когда болели, никто за нами в камеру не ходил.

— Завидуй молча, — коротко бросила Марта. — Дай поспать.

Инес что-то пробурчала в ответ, но я уже не вслушивалась — голова гудела.

Я приняла таблетки, запив их водой из-под крана, и снова упала на койку, мечтая поскорее отключиться.

Проснулась я от того, что меня трясли за плечо.

— Вставай, — я узнала голос Марты. — Тебя в лазарет переводят.

Я открыла глаза, пытаясь сфокусироваться. Голова была чугунной, горло саднило, а тело ломило так, будто меня переехали.

— Температура, — пояснила сокамерница. — Опять поднялась. Ты в бреду металась, я надсмотрщицу позвала.

Я хотела поблагодарить, но язык не слушался. Марта, видимо, поняла без слов.

— Давай, поднимайся, — она подхватила меня под локоть, помогая встать. — Нечего тут разлеживаться, а то заразишь еще всех.

Лазарет оказался небольшой комнатой на четыре койки, с белыми, обшарпанными стенами и пожелтевшими занавесками. Все места пустовали, и я выбрала то, что у окна. За стеклом серело ранее утро, и я смотрела на улицу, пока медсестра — другая, помоложе, — ставила мне капельницу.

— Двое суток отлежишься, — сказала она почти небезразлично. — Потом должна вернуться к работе.

Я кивнула, испытав облегчение. Два дня покоя. Два дня отдыха в уединении и возможности спать, когда захочется. Я знала, что это время быстро пролетит. Но сейчас, разглядывая низкое, облачное небо за окном, я позволила себе отключить тревожные мысли о будущем.

В камеру я вернулась утром третьего дня, все еще разбитая и с таблетками, зажатыми в ладони — карманов в наших робах не было. Сокамерницы как раз строились, чтобы идти на завтрак.

После приема пищи меня вызвали к старшей надсмотрщице. Женщина за столом, не поднимая головы, протянула мне бумагу.

— Приказ, — она протянула мне лист бумаги. — В связи с нарушением правил внутреннего распорядка твое право на работу за пределами колонии отзывается. С сегодняшнего дня тебя направляют в швейную мастерскую вместе со всеми. Ознакомься, подпиши, что возражений не имеешь.

Я имела. Но понимала, что зедсь никому до этого нет дела. Я взяла лист, пробежала глазами. Формулировки были казенными, гладкими — ни намека на то, что произошло на самом деле. Просто «грубое нарушение субординации». Просто «отзыв».

— Вопросы есть? — Спросила надсмотрщица.

— Нет, — ответила я и расписалась под приказом.

Она удивилась, наверное, ждала слез, мольбы, истерики.

— Могу идти работать?

Старшая глянула мимо меня на другую надсмотрщицу, которая меня сопровождала.

— Проводить до швейной мастерской.

Меня вели знакомой дорогой в мастерскую. Изнутри меня сжирали страх и беспомощность. Я была уверена, что это не конец, и даже не надеялась, что Рассел на этом остановится. Но для себя я решила: лучше умру, чем позволю ему к себе прикоснуться.

Вечером меня снова вызвали.

Кабинет Рассела встретил меня тем же запахом дешевого одеколона и казенной бумаги. Он сидел за столом, на этот раз сразу же подняв голову от документов, которые лежали перед ним.

— Проходите, 7982. Присаживайтесь.

Даже так? Обратился ко мне по номеру? Неожиданно. Я села, как велели.

В его глазах читалось чувство собственного превосходства — сытое, уверенное, хищное.

— Получили приказ?

— Да.

— И как вы к этому относитесь?

— Никак.

Он усмехнулся.

— А зря. Вы же понимаете, что ваше возвращение в клинику — это вопрос моей доброй воли. И моей оценки вашего поведения.

Я молчала.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто я желаю вам зла, Камилла, — продолжал он, растягивая слова. — Напротив, я вижу в вас