Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

никак... Где сейчас заработаешь? Везде одно, — он, не вынимая из сумки бутылку, зубами скусил пробку, налил осторожно в стакан на три пальца. — Ну давай! За встречу!

Андрей махнул в рот, задышал с удовольствием, выпуская пар. Запил лимонадом, взял сала.

— Домашнее?

— Ну, — он тоже выпил. — А ты как здесь живешь? Не женился?

— Нет. Так, кручусь все. Ничего хорошего. Сам-то не женился?

— Да куда там, — он засмеялся. — Девки с ума посходили, гуляют, как в последний раз... Хотя правильно, чего еще делать. А кто учит тебя? Известный хоть?

— Да, хороший мужик. Снегирев. Знаешь? Ну «Здравствуй, новый гражданин», «Счастье за углом»...

— Не припомню. Да знаешь же, мы в кино редко ходим. Было бы чего смотреть... Давай еще.

— Да нет, понимаешь, ничего ведь в кино нельзя, пить нельзя, в постель нельзя, дебилов не трогай, ничего нельзя...

— Слушай, а как же этот, новый, Горбачев? Что в Москве говорят?

— Да бог его знает.

Выпили еще по одной, закусили яичком. Ветер к ночи похолодел, на перроне зареял редкий снег.

— А у меня брата посадили, — засмеявшись, сказал парень.

— Да ты что? Здесь?

— Нет, этот двоюродный, родного. Взяли сдуру универмаг подломили, тот, что на Советской. Знаешь?

— Знаю. Напротив филармонии. И сколько дали?

— Да семь, меньше не дают. Вообще чего-то пересажали в этом году всех. Генку Юрганова. Помнишь, с Ренды, худой такой, дрался все.

— Не помню.

— А участкового, помнишь, зарубили?

— Помню.

— Ну вот, повязали их всех. Они, оказывается, анашой торговали, опиум, ну вот, он к Бурцеву пришел, один, дурак, а там бабы еще были. Ну они его порубили и зарыли за Уралом... И в таксопарке мальчишек посажали, Сашке девять дали. Помнишь, Суханов, из вашей школы?

— Так я с ним учился.

— Ну вот. Всех, наверное, человек тридцать, за разное... Эту Таньку.

— Какую Таньку?

— Ну ту, что медсестрой работала. Говорят, морфий она им доставала. Ну курносая, вредная такая. Ты ж с ней ходил еще.

— Воробьеву, что ли?

— Ну ее...

— Да она же девчонка совсем! За что?

— Девчонка не девчонка, а семь лет дали. За банду. Ну знаешь, как они, может, и не занимались ничем таким. Ну пили вместе, собирались, значит, банда. Город почистили просто... Ладно, тебе-то чего?

Андрей курил. Парень снова налил в стакан. Они выпили еще по одной. Объявили поезд на Оренбург. Снег пошел крупнее, ветер наносил его на прожектора волнами.

— Да, как-то все это... — Андрей бросил папиросу.

— А чего еще делать, — отозвался парень. — Только грабить и остается... Ладно, идти надо.

Они выпили по последней, он быстро свернул все, убрал в сумку, поправил съехавшую на ухо шапку.

— Давай провожу тебя.

— Да не надо... А то, смотри, поехали?

— Не могу я сейчас... Ладно, ты там кого увидишь, привет передавай.

— А я же был у твоих, у Плетневых, — парень уже стоял с вещами в руках. — Сейчас вспомню. Да... позапрошлой зимой как раз. Все нормально у них, привет тебе передавали...

— Да я вот в январе сам был.

— Да, точно, позапрошлой зимой, я вечером, часов в девять зашел. Батя твой дома был, он простудился как раз, сестра. Я им сказал, что в Москву скоро еду, они и адрес дали.

— Чего же не зашел?

— Да ладно, и так встретились... — он засмеялся. — Слушай, а ведь ты не признал меня.

— Да нет, что ты, помню.

— Не признал... Горюнов я, Ваня, Толика Горюнова брат, с Шанхая, помнишь, мы с тобой в парке Победы подрались в шестом классе, возле пивной. Ты еще с Маратом был. А потом у Зинки Малеевой на день рождения сидели рядом...

— Да помню я! Говорю же.

— Ну ладно, счастливо тебе... Глядишь, увидимся...

Он повернулся, не спеша пошел на платформу, и скоро его закрыли носильщики, катившие тележки, и старухи, неуклюже бежавшие с мешками на плечах.

II

Пройдя пустым холодным коридором общежития, Андрей отпер дверь в прихожую, напился из-под крана в ванной, прошел не раздеваясь в Мишину комнату.

В комнате было еще холоднее, горел свет, ветер из открытого окна качал красные грязные шторы. На подоконнике, на полках, на стульях стояли стаканы, валялись бумаги, носки, окурки. На столе лежала куча табаку, рядом сапог, над кроватью на стене был прибит растрепанный пучок соломы.

Миша спал в ворохе одеял и полотенец.

— Спишь? — спросил Андрей громко.

Один глаз у Миши открылся и уставился на него.

— Ю-ю, — тихо, но внятно произнес Миша.

— Что? Миша, девочки пришли...

Глаз моргнул, перешел с Андрея на потолок.

В комнате Андрея было чисто и пусто, как в медпункте, стоял лишь диван и стол.

— Гамак, что ли, купить? — Андрей огляделся и, как был в пальто и ботинках, лег ничком на диван.

В Мишиной комнате засмеялись вдруг тихо, заливисто.

— Михаил! — Андрей прислушался и накрыл голову руками.

Миша снова засмеялся, потом зевнул долго. Вдруг, заскрипев, встал и, шлепая босыми ногами, показался в дверях.

— Ты дома? — он оглядел Андрея. — А мне сон приснился.

— Какой? — Андрей лег на бок, скосив на него глаза.

— Что-то... — Миша зевнул, почесал голый живот, развел руками. — Уже не помню.

— Слушай, а может быть, ты даун? — ласково спросил Андрей, он перевернулся на спину и закинул руки за голову.

— Может быть... — Миша снова почесал живот, разглядывая Андрея. — А знаешь, на кого ты сейчас похож?

— Ну?

— На Павлика Морозова, который украл в столовой компот, а его поймали. Съел бы целого гуся, обмазанного сметаной, в чесноке, зажаренного на углях?

— Нет, не хочу.

— Может быть, у тебя триппер? Тогда доверься мне, я самый главный специалист по трипперу...

— Да уж знаю... — Андрей встал, подошел к окну, глядя на огни в темноте.

— Ну что, — Миша закурил, — проводил ее?

— Знаешь, — Андрей прислонился к окну, — какая-то странная история...

— Она что, оказалась мальчиком?

— Да я не о ней... Ну проводил и все. Поцеловались в подъезде, потом мне стало грустно. Я зашел на Казанский вокзал, там недалеко, и вдруг встретил