Услышь меня - Дана Дейл

о недолгом разговоре, я далеко не идиот, на своем опыте я прекрасно знал процент выживания после таких аварий, хоть женщина и была в тяжелом состоянии, но мне очень хотелось знать правду, ведь по словам очевидцев, она намерено надвигалась на своей машине на ребенка даже не пытаясь затормозить.

— Что произошло на месте аварии пару часов назад? Вам стало плохо и вы не смогли в полной мере нормально управлять своим средством передвижения?

Спокойно сижу на жутко неудобном стуле в крошечной больничной палате, которая насквозь пропитана медикаментозным запахом. С чувством полного безразличия наблюдаю за молодой девушкой, которая серьезно пострадала. Некомфортно… Ненавижу больницы, эти холодные, белые стены сводят с ума. Эта атмосфера и её специфический аромат угнетают до тошноты.

— Она жива?

Спросила женщина, уставившись в одну точку больничной палаты. Её лицо заметно пострадало в ДТП. Её кожа, полностью покрыта ссадинами и глубокими царапинами, вся ее плоть на лице изрезана острыми осколками разбитого стекла. Жуткое зрелище...

— Вы о девочке?

— Да…

— К счастью, да, она осталась жива.

— Очень жаль… Очень жаль что я ее не сбила на смерть…

Я честно сидел и охреневал, не мог понять как она так спокойно сейчас при мне, при человеке, который очевидно и ясно упечет её в тюрягу, говорила о том, что ей ни капли не жаль ребёнка, нет, я понимал что женщина возможно находилась в стадии шока, тем не менее, её уверенный тон наводил на мысль, что она не испытывает раскаяния по поводу сделанного. Она в принципе не сожалела ни о чем, не о ДТП, не о разбитой в хламину дорогой тачке, которая унесла за собой не одну жизнь. Очень много пострадало человек от её обезумевших рук. В её глазах читалась лишь жалость об одном, о том, что ребенок остался жив. Предвкушая что она сейчас во всем начнет признаваться, я достал из кармана телефон и включил диктофон. Однажды я уже не помог Нике из-за своей же обиды и ненависти, но сейчас… Сделаю все возможное чтобы наказать человека который чуть не убил ее дочь.

— Вы намерено пытались наехать на ребенка?

Молодая женщина сразу заметила мой диктофон и лишь злорадно засмеялась. Этот смех был не только холодным, но и полным презрения. Взгляд её стал ещё более пугающий, будто она упивалась этой ситуацией.

— Хм... Да. Это я! Я хотела ее убить, еще тогда... Когда вернулась в квартиру её папаши! Как я надеялась, что она сдохнет сразу! Но нет же... Выкарабкалась…

Засмеялась она еще громче как сумасшедшая на всю палату, её дикий смех даже меня пугал, человека, которого в принципе невозможно чем либо напугать.

— Вы осознаете сейчас, что вы признаетесь в покушении на ребенка?

— Осознаю. И от своих слов не отказываюсь…

— Мотив? Какой у вас мотив? Что вам сделал маленький ребенок?

— Она? Она не виновата ни в чем! А вот ее папаша, он лишил меня самого главного, лишил права стать матерью. Он сам определил судьбу своего ребенка. Раз мой малыш мертв, значит и его жить не будет.

Хоть ей было и тяжело говорить, но она продолжала, она рассказывала все с таким упоением, единственное, что ей не нравилось, это то, что она не осуществила задуманное, таким образом не довела начатое дело до конца.

— Я ненавижу всю их семейку! Ее… Своего муженька, и даже ее мать! Просто за то, что у нее есть этот чертов ребенок.

Слушал её и не решался больше задавать никаких направляющих вопросов, она и так сдавала себя с потрохами.

— Раз она жива. То я еще доведу свое дело до конца. Сначала разберусь с ней, а потом с ее родителями. Ненавижу! Ненавижу! Всех их, просто ненавижу!

— Алена…? Значит, это была ты?

За спиной раздался дрожащий голос Вероники, которая, не в силах сдержать приступ ярости, медленной поступью направлялась к девушке. На Веронике не было лица, вся в слезах, бледная, испуганная, шокированная. Черт! Не вовремя она конечно появилась, она уже хотела начать кричать и нападать на девушку, но я быстро сообразив, отключил диктофон, дабы не записать ничего лишнего сейчас, ведь признание Алены уже у меня было.

— Я тебя сама сейчас собственными руками убью!

Осознавая, что Ника находится в состоянии гнева и шока и может сделать хуже самой же себе, я мгновенно вскочил со своего стула и ловко перехватил в свои объятия фурию, устремившуюся на Алену. Ника пыталась вырваться, брыкалась, лупила меня ладошками по плечам, вымещая на мне всю свою агрессию и боль, а я терпеливо терпел, позволял наносить эти хлесткие удары.

— Отпусти меня! Она должна ответить за всё!

Кричала она, но я крепче сжимал её в своих объятиях. Мне было важно не только остановить физический акт её агрессии, но и дать Нике возможность успокоиться, да и понять, что ее эмоции вполне естественны, но совсем нерациональны. Алена, продолжала лежать и заливаться истерическим смехом. Блять! Словно в американскую историю ужасов попал, до невыносимости жуткое зрелище.

— Пусти меня! Пусти, Юсупов!

— Успокойся! Тише! Не делай глупостей!

Пытаюсь ее удержать, но хрен там, вырывается из моей хватки что есть мочи, срывая с Алены плотное одеяло. На вид такая нежная и хрупкая, а силы то у нее хоть отбавляй. Она отчаянно пыталась прорваться к искалеченной девушке, но я не позволяю, оттаскиваю ее чуть ли не на метр от подозреваемой.

— Ты знаешь что я с тобой сделаю?!

— Вероника блять! Все! В себя приди! На выход!

Плотно обняв ее, я с трудом вывел разгневанную бестию в коридор, несмотря на ее истерические крики и попытки вырваться. Да я вообще думал, она и меня к херам раздавит своими шпильками. Я крепче прижал ее к себе, а Ника, ухватившись за мои плечи своими тонкими пальчиками, начала всхлипывать, прильнув к моему плечу. Она не могла успокоиться и рыдала в голос, испуганно трясясь и кусая свои губы до боли.

— Если бы она действительно довела все до конца...

Она подняла на меня свои заплаканные глаза, выворачивая в моей душе что-то непонятное, в темных, влажных от слёз глазах я увидел панический страх… Страх, который заставил меня задуматься о том, что она чувствовала тогда, когда я отказал ей в помощи. Придурок? Однозначно…

— Даже не думай об этом, поняла меня?!

— Только не оставляй меня одну здесь… Пожалуйста…

Шепчет она сквозь слёзы, а я чувствую как моё каменное сердце начинает трещать и раскалываться на мелкие частицы, обнажая ту человечность и обеспокоенность, которая мне