Артист („Kammersanger“). Сцены в одном действии - Франк Ведекинд

Нет, вы меня не понимаете, вы не можете понять меня! И когда вы имели время для того, чтобы понять все это и вдуматься? Пятьдесят лет бесплодной работы, сударь, — этого вы, баловень счастия, не понимаете! Но я попытаюсь дать вам хоть приблизительное представление. Видите ли, я слишком стар для того, чтобы еще брать жизнь с бою. Это делают в двадцать пять лет, и с этим я уже опоздал. Теперь уже скоро конец, и уверенной руки у меня нет больше, — что же остается делать в моем возрасте?

Вот вы спрашивали, как я сюда попал. Вы поставили лакея у дверей, и я даже и не пытался заговорить с ним, потому что вот уже пятьдесят лет я знаю, что в таких случаях говорят: нету дома. И я простоял два часа под дождем там на улице, с своей партитурой под мышкой, — стоял, пока ваш лакей но отлучился на минуту, — тогда я пошел за ним и, покуда вы с ним здесь разговаривали, я спрятался на лестнице, где — это все равно. И когда лакей спустился вниз — я вошел в комнату. Вот что сделал человек моего возраста, ища доступа к человеку, который мог бы быть его внуком! Я прошу вас, умоляю вас, умоляю: пусть этот унизительный момент не будет для меня по крайней мере бесплодным! Выслушайте меня, хотя бы это стоило вам целого дня, даже целой недели! Отчасти в этом заинтересованы и вы также. Неделю тому назад, когда вы приехали сюда на гастроли, вы мне обещали, что моя опера будет поставлена, и с этих пор я прихожу сюда ежедневно, и всегда у вас то репетиция, то дамы с визитами. А теперь вы собираетесь уехать, и я, старик, провел значит напрасно целую неделю на улице! И главное — вам стоит сказать только одно слово: «я хочу спеть Германа» — и тогда оперу поставят. И тогда вы сами будете благодарить Бога, что я был так настойчив, потому что вы поете Зигфрида, поете Флорестана, но более благодарной партии, как раз по вашему голосу, как партия Германа — такой еще в вашем репертуаре не было. И тогда меня с кликами восторга извлекут из тьмы неизвестности, и мне еще, быть может, будет дана возможность подарить миру хоть часть того, что я мог бы дать ему, если бы он не отталкивал меня как прокаженного! Но настоящий, реальный выигрыш от этого достанется вам.

Жерардо (облокотился о камин, правой рукой постукивает по мраморной доске и в эту минуту замечает что-то за ширмой. С любопытством вглядывается и, подойдя ближе, выводит оттуда за руку Учительницу музыки, одетую в платье серого цвета. За руку же выводит ее из комнаты через среднюю дверь. Потом, закрыв дверь за нею, обращается к Дюрингу)

Да, так что вы говорили? Продолжайте, пожалуйста.

Дюринг

Вот видите ли, каждый год ставят штук десять плохих новинок, которые уже после второго спектакля оказываются негодными, и только раз в десять лет попадается опера, которая держится на сцене долго. Только одна, может быть, оказывается хорошей, сценичной и прибыльной в смысле сборов. Если хотите, я вам покажу письма от Листа, Вагнера и Рубинштейна, и вы увидите, как высоко ценили меня все они. А почему все-таки моя опера не попала до сих пор на сцену? Потому что я не толкался на рынке. Уверяю вас, это совсем как барышня, которая три года вертелась на балах и при этом забыла подыскать себе жениха. Но теперь идет другое поколение. Вы, конечно, хорошо знаете наш национальный театр. Это — настоящая крепость, пред которой военные крепости — детская игрушка. Они охотнее выкопают десять мертвецов, чем дадут дорогу одному живому. И вы должны мне протянуть руку помощи и провести меня через эти крепостные стены. Вы, в свои тридцать лет, проникли туда, а я, уже старик, стою и теперь снаружи! Вам, чтобы ввести меня, достаточно одного только слова, — а я только разбил бы об эти стены свою седую голову! И вот почему я пришел к вам. (Очень страстно). Если в вас не совсем заглохли человеческие чувства, если счастье не окончательно убило в вас способности сочувствовать, — то вы не оставите мои мольбы без ответа!..

Жерардо

Я вам дам ответ через неделю: я проиграю вашу оперу. Дайте мне ее с собой.

Дюринг

О, слишком стар я для такого ответа! Ждать еще неделю по вашему счету,— к этому времени я буду уже в могиле. Слишком часто я слышал такие вещи. (Ударяет кулаком по роялю) Nic Rhodus, hie salta! Пять лет тому назад я обращался к директору оперы, графу Зейдлицу: — Нуте-ка, что вы принесли, милейший герр профессор? — Оперу, ваше сиятельство. — А, вы написали новую оперу, — это отлично. — Ваше сиятельство, я не написал новой оперы, я написал старую оперу. Тринадцать лет тому назад написал я ее. Это была не та опера, которую вы сейчас держите в руках — это была Мария Медичи. — Но почему же вы нам ее не приносите? Мы ищем чего нибудь новенького. Постоянно старье и старье, — с этим далеко не уедешь. Мой секретарь ездит по разным театрам и все ничего не находит, а вы сидите здесь, у нас под боком и держите свою оперу про себя, знать нас не хотите! — Ваше сиятельство, сказал я, клянусь вам, что я никому ни в чем не отказывал. Тринадцать лет тому назад я давал свою оперу вашему предшественнику, графу Торнову, — и три года спустя мне пришлось забрать ее обратно, и никто не удосужился взглянуть на нее ни разу! — Тогда оставьте нам ее теперь, дорогой профессор; через неделю,не позже вы получите ответ. — И тут он взял в руки мою партитуру и запрятал ее — у меня на глазах! — в самый нижний ящик стола... И там она лежит и доныне! Там и доныне, сударь! И я, седой младенец, еще до последнего времени говаривал своей Грете: там ведь нуждаются в новых операх; мою оперу можно считать как-будто принятой! — Прошел еще год, — умерла и она, единственный человек, при котором я начинал свое творение!... (всхлипывает утирает слезы)

Жерардо

Я, конечно, искренне сочувствую вам... но...

Дюринг

Моя опера еще и теперь там!

Жерардо

Вы, повидимому, в самом деле старый ребенок. Но я,