Ave Eva - Инна Александровна Кабыш

Мужик (бормочет). Человек предполагает, а Бог располагает… (Вдруг.) За чудеса!

Пьют.

Денис (отцу). Кстати, жильё появилось не только у меня.

Иван (морщит лоб). А у кого ещё?

Денис. У тебя… (Пауза.)

Иван. Что ты имеешь в виду?

Денис. Что ты будешь жить не в комнате при театре, а со мной, Лизой и своим внуком. Или внучкой…

Мужик. Хорошо сказал! Выпьем!

Пьют. У Дениса звонит телефон.

Денис. Да! Да, Лиз! Ну?.. Вот это да! У меня тоже новости, но это потом! Да. Люблю. Целую – вас! (Отцу и мужику.) У меня будет сын!

Мужик (разливает). За сына!

Пьют. У мужика звонит телефон.

Мужик. Алё! Ну? Что сказали? Правда? (Ивану и Денису.) УЗИ девочку показало…

Иван. А вы кого хотели?

Мужик. Дочку – у меня ж три пацана! (Пауза.) Она у меня будет принцесса… Нет, как в том кино говорят: «Не прынцесса – королевна!»

Иван. А назовите её Регина!

Мужик. Зачем?

Иван. Так ведь «Регина» значит «королева», «царица».

Мужик. Не, правда?

Иван. Факт. Regina Coeli – «Царица Небесная».

Мужик (тряхнув головой). И назову! А что? Регина – хорошее имя…

Иван. Главное – родное…

Мужик. Точно. А то надоели все эти Насти и Даши. У моего младшего в классе их по пять штук каждой! (Разливает.) За Регину!

Иван (сыну). А как ты назовёшь сына?

Денис (закуривает). Когда Лизе было десять, у неё умер отец…

Мужик. Лиза – это кто?

Денис. Моя жена…

Мужик кивает.

Денис. И она пообещала матери, что, когда вырастет и родит сына, то назовёт его в честь отца…

Мужик. А как звали отца?

Денис. Угадай с трёх раз.

Мужик. Иван?

Денис кивает.

Мужик. Будем дружить детями! За Ивана и Регину!

Денис (отцу). Интересно, на этом сегодня чудеса кончатся?

Мужик (заплетающимся языком). Не должны!

Иван. Точно! (сыну) Пойдём покурим? (Мужику.) Вам чаю принести?

Мужик. Чай не водка – много не выпьешь!..

Иван и Денис выходят в тамбур, закуривают.

Денис. Ну и где чудо?

Иван (открывает окно, за которым – река). Вот! (Достаёт ключ, хочет выбросить в окно.)

Денис (хватает отца за руку). Пап, это плагиат от «Титаника»…

Иван. А ей бы понравилось!..

Денис. Давай не будем кидаться в крайности: не хочешь продавать – не обязательно бросать в океан: сдашь в музей!

Иван (кивает, опускает руку). Ну… или так…

Ave Eva

Эссе

Потому что это только в России Евдокий звали Дунями, а в украинской Польше – Евами. Так что её звали Ева.

Когда встал вопрос о замужестве, она категорически заявила: «…Пиду тильки за вируючего!..» Что – автоматически – означало «грамотного», потому что у баптистов все верующие читают Библию.

И в свои семнадцать пошла за Мыколу – не просто верующего и грамотного, а пастора – человека, произносившего с кафедры проповеди, а значит, имевшего дар слова.

У них пошли дети: Ро́ман, Ольга, Бо́гдан, Ма́русь, Ми́рко, Анна – все с ударением на первом слоге. Позднее я узнала, что это хорей.

В 1939 году Западная Украина была присоединена к СССР, и после войны началось не то чтобы великое, но большое переселение народов: поляки, жившие в Западной Украине, возвращались в Польшу, украинцы из Польши – в Западную Украину.

К тому времени дед Мыкола (ему было тридцать шесть) умер от туберкулёза, и баб-Ева отправилась в СССР одна – с шестью детьми.

Город ей достался Борислав, улица – Горького, дом – сорок четыре.

Сюда меня, внучку баб-Евы, дочь её дочери Ма́русь, привезут через четверть века.

Я проживу с баб-Евой два года, с пяти до семи, и это будет то самое, что Чуковский назвал «от двух до пяти», – становление языка.

И, как оказалось, стиха.

Баб-Еву недаром тянуло к человеку слова: она и сама была языкотворцем. На привезённой из Польши скатерти ею было вышито: «Кинчится хлиб у Мыколы, а Божие слово николы». Выражалась она образно – часто в рифму, всегда в ритм. Говоря о том, что мне скоро в школу, добавляла:

Ой, та школа, божа кара,

не було, як за мадьяра!

Хотя к знанию относилась уважительно. Про свою дочь Ольгу, ставшую учительницей, отзывалась восторженно:

Де ся повернува –

там ся подобава!

А ещё её речь была полна хлёстких формул.

Идый геть!

Ход гэв!

(В последней уже не просто хорей, а хорей со спондеем, лишним ударением, придающим дополнительную энергию выражению.)

Баб-Ева сыпала поговорками – частью придуманными ею самой, частью хорошо известными. Встав рано утром, она неизменно говорила:

Кто рано встае,

тэму пан Бог дае.

Про соседа, пожалевшего денег на установку забора и, когда тот рухнул, нанявшего новых рабочих, сказала:

Скупый два раз платыт.

Если кто-нибудь из её внуков вылизывал тарелку, замечала:

Чим ся не на́ишь,

тым ся не налыжешь…

А если рассказывала какую-нибудь историю с открытым финалом, то завершала так:

Дальше – си свыще!

Как-то она прожила у нас с матерью в Москве целый месяц, и однажды, когда мать, стоя перед зеркалом, посетовала, что появилась седина, баб-Ева выдала – по-русски:

Летит безжалостное времья!

Это был ямб.

Мне смешно, когда говорят, что украинский – это другой язык: это просто другой размер.

Баб-Ева была яростной антисоветчицей, ибо не могла простить Ленину отмены Бога: из года в год снимала со своего дома № 44 вывешенный в канун 7 Ноября красный флаг, улицу Горького упорно именовала «Гиркая», говорить и писать по-русски отказывалась – только читала.

Но у неё хватало здравого смысла заявлять своим детям, двое из которых получили среднее, а четверо – высшее образование, что, останься они в Польше, были бы «быдлом», а в СССР стали людьми.

Она формулировала это так:

Без коммуняк

крутылы б хвосты у коняг.

Но Ленина так и не простила.

Когда она как-то приехала к нам в Москву и мать предложила ей пойти в Мавзолей, баб-Ева возмутилась: «Нащо? Трупа выдиты?»

В Москве жили мы на улице Юных Ленинцев; адресуя нам письма, баб-Ева неизменно писала на конвертах: улица Юных Ленивцев. И письма всегда доходили.

Баб-Ева не любила готовить. Готовка была для