Жизнь в пространстве - Галина Рымбу

хлебных киосков, палатку с одеждой; машина на берегу сигналит об

утраченной смелости шага; но снится, что в доме снова все

происходит: она хлопочет возле стола, перемешивая части муки с

частями воды; спрашиваю ее: как, после того, что случилось,

ты делаешь это в доме? отвечает: знаю, что случилось, но это

не мешает мне месить муку с водой в моем доме,

удерживать этот дом

* * *

что это – приближается ураган или тела старых деревьев поют о

расколе форм восприятия, о глубинах земли, в которых животных и

каменных состояний катится огненный ком, пока собираю воду в

гнутые емкости маленьким телом; или – заброшенные стадии – мы, в

степи движемся к своему участку; и то, что не знаешь сейчас, когда

прикасаюсь

* * *

подвижные сколы места, замурованного в своем состоянии, узкий шум

высыхающих рек и слепые наклоны тайги в каплях лица, разрушенный

транспорт, двигающий раскрытые в точной жизни тела, ведра с водой

и россыпи ягод, ты смотришь в ожоге реальности, обнажая остаточные

свойства тела, изгибаешь преображенный рот пустыми сообщениями

мира без времени; когда оглядываюсь на тебя, а ты смотришь, как

медленно наклоняются выстроенные вдоль ишима гнилые

электрические столбы, закольцованные грибными соединениями, как

открываются липы в этом слепом участке возвращенного восприятия

* * *

слезы или просто что-то пошло не так; чтобы загнать потерю в страх

они начинают молиться; густая еда, опрокинутая на ступенях

прошлого состояния; память становится женским узлом: двойное имя:

одно (мое) в земле, а второе, так (со мной) движется к столпотворению

форм, через устье ишима, в котором все стремятся занять

пустые места; содержимое живота, выведенное наружу через нос, след

от этого на твоем лице, опущенном в землю; снова держимся за руки с

незнакомым человеком. ливень в июле. те, кто теряют ее, сами

теряются среди воздушных железных квадратов, твердых цветов,

принимая в себя участки лежащих, их внутренность, открывающую

последнюю мощность времени, бедность монет

* * *

если даже само восприятие исчезает, дает сбой, что-то еще проявляет

его и ее под слоями земли и глины; их руины памяти все еще

существуют, но неотличимы от папоротника, растущего рядом с этим

местом; возможно, когда-нибудь с точностью снова будет воссоздан

этот момент, без потери его содержания (когда мы их видим),

собранный из другого зрения: лишь глина и камень удерживают их

от восприятия того, что происходит сверху;

тогда мы могли бы снова вернуться в дом: нет никого, кто сейчас там

находится, но мы не в памяти и не в том, что происходит позже,

выходим во двор. все как прежде и так, как не было: тучи ночных

сообществ висят над бочками, раскинуты во все стороны старые

лестницы, между ними – огонь восприятия;

изменяя границы сухого тела, время земли

Усть-Ишим,

2016.2017

II

Дикие кубки

* * *

разъясняющая все кровь животных

политика: животные в хижине решают как быть

ветерок в волосах смуглых животных

утробные крики белых слонов

двигаясь внутри экономических систем,

сбрасывая кожу, роняя шерсть

«критика чистого разума» рассечена когтем

половые акты в лагуне, темная жидкость, всхлипы…

смерть на острие памяти

старый вожак в утепленном гробу перенесен через сибирскую степь

на синих фуфайках фрагментарные следы охоты,

яростное цветение фонем

чувственные раны на теплом мясе в глухом сознании овода

в холодные зимы мы собирались сами

звонили из хижины отсутствующим друзьям

создали лес советов, гаремы режимов

и только один вышел жить

этика: хотят есть

свершаясь в мертвенных знаках

* * *

цифровые могильники с отсутствующими параметрами захоронения.

лицо в каплях воды, в знаках сочувствия

над грудой несложных множеств.

укрепленные дни сближения.

крик существ, летящих на единой вене

в скрытую степь.

и ты – в очертаниях – радостный, глупый язык.

очередь на биометрию в пещерах

визовых центров, свежие жвачки,

перекатываемые за щеками

изможденной профессора, растянутые колготы

их прислуги, тонкие бебиситтеры

с розовыми ирокезами, искристыми энциклопедиями.

нечто неосуществимое продается,

есть движения вокруг этого:

сделано низом, уже внизу,

но сам сидишь

как бы поверх всего.

будущее – в мышцах, в разделенных вещах;

смех, выброшенный из общины навстречу

диким печатникам

* * *

кинетические скульптуры – тоска по расколотым скульптурам

неподвижное —

то, что ищет язык причастий

цыганская тоска – два молодых клапана, вшитых в старое сердце

новое дитя, новое чудо черное,

вбитое в белую утробу, обеспеченную необходимым

питание через трубу

голос имеющий значение денег ввиду

местность из пластика обоснованная золой

отшельник имеющий удостоверение

личности, читающей прах

корректор, щелкающий когтем по клавиатуре

масло, льющееся в устья рек. начало

дня. девушка – красная

* * *

дикие кубки,

в них льется от слов, стычек огней.

тусклые окна высотных домов

сливаются с морем

ртов в движении к бездомному, к путешествию.

от смерти лишь отсвет и километры кожи, тянущиеся

к живым, – солидарность: вы должны встать, чтобы сказать,

чтобы бросить нам время, нас

вбросить туда.

серая фура везет в монастырь

воду, бензин.

мать отправляет нам Почтой России «Письма темных людей».

пустотная акция, во время которой решаем,

кто ведет ребенка домой,

а кто остается.

застолья в разбитых дворцах пионеров:

семьи едят шашлыки, куски

красного лука. сугробы

в Торговом центре, фрагменты горы, и лошадь.

темные люди несут к обменникам