Только не разбей - Николай Глаголев

Глава 4 Выходной

В субботу Вова проснулся в половине десятого и некоторое время просто лежал, открывал и закрывал глаза. Это было непривычно — выспаться впервые за неделю, успел забыть, что это за ощущение.

Из кухни доносились голоса — Ольга и Зинаида Петровна обсуждали что-то с той степенью согласия, которая бывает только когда обе правы, но каждая о своём.

Он встал, умылся, вышел.

— Выспался? — спросила Ольга.

— Более-менее.

— Значит, сегодня стол, — сказала она и поставила перед ним чашку. — Ножка третий месяц качается. Я уже бумажку подложила, но это не метод.

— Сегодня?

— А когда? В следующую субботу ты дежуришь.

Зинаида Петровна читала газету и в разговор не вступала, что означало молчаливое согласие с Ольгой.

— Ладно, — сказал Вова. — Посмотрим на стол.

— И ещё на стенку надо записаться, — сказала Ольга. — В мебельный, на Пролетарской. Там запись, без неё не попадёшь.

— Сегодня запишемся?

— Попробуем. Там с утра очередь.

Вова посмотрел в окно. Суббота, ноябрь, снег. Тело вежливо, но настойчиво просило горизонтального положения ещё часа три.

Очки лежали на полке в прихожей — сунул вечером, по пути в спальню, просто чтобы оказались подальше. Дужки сложены, призрак молчит. Вчера Вова уснул как-то быстро, провалился в сон, оставив все мысли и переживания. Может быть, смог именно потому, что отложил проклятые очки. И трогать их сейчас категорически не хотелось.

Стол стоял в комнате — обеденный, треногий де-факто, потому что четвёртая ножка держалась на честном слове и бумажной подкладке. Вова перевернул его, осмотрел. Ножка была посажена на шкантах, один из которых рассохся и вышел из гнезда.

— Клей есть? — крикнул он на кухню.

— В ящике под раковиной. ПВА.

Он нашёл ПВА, взял спичку, чтобы промазать гнездо изнутри. В комнату вошла Ольга.

— Слушай, а что это за очки на полке в прихожей? — спросила она. — Ты их откуда взял?

Вова сегодня усиленно старался об очках не думать. Ему требовалось почувствовать себя нормальным человеком. Починить стол, например. Провести субботу с семьёй. Развеять шизофренические мотивы. Засыпая, он вообще решил избавиться от опасного предмета.

— Для работы, — вздрогнул Вова и почувствовал, как тело бросило в жар. Трогала?! Отгибала дужки?! — Специальные стёкла, с увеличением, — зачастил он. — На операциях иногда нужны. Дома решил потренироваться — к ним привыкать надо, — прибавил он поспешно и двинулся в прихожую. Вроде лежат, как вчера.

— Не знала, что хирурги в очках оперируют, — бросила жена в спину.

— Некоторые, — сказал Вова. — Это лупа, по сути.

Она кивнула — без полного убеждения, но и без дальнейших вопросов. Ушла на кухню.

Вова взял очки с полки. Развернул дужки, надел. Зачем — сам не понял. Решил же вроде избавляться. По-детски надеялся, что это поможет. Голос уйдёт.

«Вот молодец, — сказал призрак. — Как, оказывается, врать умеешь, не краснея. Всё больше нравишься».

Вова не ответил. Промазал гнездо клеем, вставил шкант, нажал. Мир был болезненно-чётким в этих очках, но Вова зачем-то терпел неудобство.

«Надо подержать под нагрузкой минут двадцать», — продолжал призрак.

— Я знаю, — не сдержался Вова, но сказал это тихо-тихо, себе под нос.

«Кстати, там второй шкант тоже почти вылетел на диагональной ножке. Видишь, как стол качается влево?»

Вова посмотрел. Нажал на край стола. Действительно — влево.

Он разобрал вторую расшатавшуюся ножку.

«Не благодари», — сказал призрак.

— Не буду, — опять буркнул Вова невольно. А потом быстро обернулся — не слышали ли жена и тёща

Зинаида Петровна прошла мимо — из кухни в зал, с газетой. Покосилась на перевёрнутый стол, на Вову с клеем, на очки у него на носу. Ничего не сказала. Только чуть замедлила шаг.

Вова снял очки и захлопнул дужки. Ему вспомнился булгаковский Иван Бездомный, бегающий по Москве с иконками из какой-то квартиры. Носить очки неизвестного мертвеца — а иначе как бы они оказались в покойницкой? — было иррациональным действием. Вова не станет делать ничего, что свидетельствует в пользу шизофрении. Он — нормальный человек. Нормальный. Просто устал.

* * *

Пока клей сох, Вова вышел на улицу за хлебом. Очки лежали в кармане куртки. Оставлять без присмотра больше теперь не решался. Это казалось рациональным. Правильным.

У мусорного бака он остановился.

Мысль была простая и здравая: выбросить. Это вещь из морга, принадлежавшая неизвестному покойнику. В ней разговаривает голос. Нормальный человек давно бы выбросил.

Вытащил очки. Посмотрел. Руки сами развели дужки. Открыл крышку бака.

«Интересное решение», — сказал голос.

Вова остановился.

— Не уговаривай, — едва слышно проворчал он, почти огрызнулся.

«Я не уговариваю. Очень интересно: ты купишь хлеб — белый или серый?»

— При чём тут хлеб?!

«Пока ты думаешь, в булочную на Советской привезли бородинский. Людей мало — ещё не знают».

Вова постоял с очками над баком секунд десять.

Если призрак окажется прав, это не шизофрения. Вова не мог знать про такое, даже если бы сошёл с ума. Хлеб — материальная вещь. Его увидят жена и тёща. Это будет доказательство.

Закрыл крышку. Убрал очки в карман. Пошёл в булочную.

Бородинский был. Ещё тёплый.

Он купил две буханки.

Обратно шёл медленно — злился на себя за слабость, злился на голос за бородинский, и в целом ситуация была унизительная: взрослый человек, медик, не может выбросить очки. Он открыл дужки.

«Это не из-за хлеба», — сказал призрак.

«Я не просил читать мысли», — чётко подумал Вова.

«Я не читаю мысли. Просто у тебя лицо говорящее».

* * *

После обеда Никольский с женой поехали на Первомайскую — записываться на стенку. Стенка была предметом многолетней мечты Ольги: настоящая, «Мария», румынская, с антресолями и баром со стеклянными дверцами. Вова к стенке был равнодушен, но понимал её символическую ценность в системе советского быта.

У мебельного стояла организованная очередь. Каждый имел номер, написанный на руке шариковой ручкой. Очередь вели сами, методично, с тем советским серьёзом, который возникает, когда дефицит превращает граждан в коллектив.

— Говорят, первые с шести утра стояли — уведомила строгая женщина из очереди.

— Нам бы только записаться, — сказала Ольга.

— Всем только записаться. Встаньте, вам дадут номер.

Они встали. Вове дали сто тридцать восьмой. Стенка светила где-то в начале следующего года.

Ольга рассматривала образцы в витрине: там, за стеклом, стояла «Мария» в полный рост — лакированная, с бронзовыми ручками, торжественная, как мавзолей.

Вова топтался рядом и думал, что надо бы избавиться от очков каким-то хитрым способом: не выбрасывать, это он уже пытался, а, например, оставить где-нибудь. Забыть. Случайно.

Несмотря