Peer Gynt / Пер Гюнт - Генрик Ибсен

дверь познанья,

То глупо, что не приходили раньше.

На что похоже – выбирать минуту,

Когда того гляди пойдешь на дно?

Пассажир

По-вашему, победа вероятней

Была бы, если б вы теперь сидели

Уютно в горнице у камелька?

Пер Гюнт

Гм… да… но ваша речь скорей могла бы

Своей иронией замысловатой

Сбить с толку, чем встряхнуть

и образумить.

Пассажир

Но там, откуда я, значенье то же

Ирония имеет, как и пафос.

Пер Гюнт

Всему и время есть свое и место;

Написано: «Что мытарю прилично,

Епископу зазорно».

Пассажир

Но и те,

Чей прах хранится в урнах в виде пепла,

Не каждый день ходили на котурнах.

Пер Гюнт

Поди ты, пугало! Оставь меня!

Я не желаю умирать. Мне надо

На берег выбраться.

Пассажир

На этот счет

Не беспокойтесь. В середине акта —

Хотя б и пятого – герой не гибнет!

(Исчезает.)

Пер Гюнт

Ну, под конец себя он все же выдал.

Он попросту был жалкий ригорист.

Сельское кладбище, расположенное на высоком плоскогорье. Похороны. Священник и народ. Допевают последние псалмы. Пер Гюнт проходит по дороге мимо.

Пер Гюнт

(у ворот кладбища.)

Как видно, одного из земляков

Здесь провожают в путь обычный смертных.

Хвала создателю, что не меня!

(Входит за ограду.)

Священник

(над свежей могилой.)

Теперь, когда душа на суд предстала,

А прах лежит, как шелуха пустая,

В гробу – поговорим, друзья мои,

О странствии покойника земном.

Не славился умом он, ни богатством;

Ни голосом не брал и ни осанкой;

Во мнениях труслив был, неуверен,

Да и в семье едва ль был головой,

А в божий храм всегда входил, как будто

Просить хотел людей о позволенье

Занять местечко на скамье средь прочих…

Вы знаете, что он не здешний был, —

Из Гудбраннской долины к нам явился

Почти мальчишкой; и с тех самых пор

Он до конца, вы помните, ходил,

Засунув руку правую в карман.

И эта правая рука в кармане

Была той характерною чертой,

Что в памяти людей определяла

Его наружный облик, так же как

Его обычная манера жаться

К сторонке, где бы он ни находился…

Но хоть и шел всегда он втихомолку

Своим путем особым и ни с кем

Здесь не сближался, не был откровенным,

Вы, верно, знали, что на той руке,

Которую всегда он прятал, было

Всего лишь навсего четыре пальца…

Я помню, много лет тому назад

Объявлен в Лунде был выбор

рекрутский:

К войне готовились. Все толковали

О трудных временах, стране грозивших.

И я был на приеме. Капитан,

Набор производивший, занял место

Посередине за столом; с ним рядом

Сел ленсман и помощники-сержанты;

По очереди парней вызывали,

Осматривали, измеряли рост,

И принимали или браковали.

Набилась комната полна народу,

И громкий говор несся со двора…

Но вот на оклик вышел новый парень —

Белее полотна, с рукою правой,

Обмотанной тряпицей; был в поту он,

Чуть на ногах держался, задыхался;

Заговорить пытался – и не мог…

Едва-едва, приказу повинуясь

И заревом весь вспыхнув, рассказал,

То заикаясь, то словами сыпля,

Историю о том, как отхватил

Себе нечаянно серпом весь палец…

И в комнате вдруг разом стихло. Люди

Лишь переглядывались меж собой,

Поджавши губы, да кидали взгляды

Тяжелые, как камни, на беднягу.

И он их чувствовал, хоть и не видел,

С опущенною головою стоя.

Затем седобородый капитан

Привстал и, плюнув, указал на дверь…

Когда де парень повернулся, чтобы

Пройти к дверям, все расступились разом,

И, как сквозь строй, он до порога шел;

Одним прыжком за дверью очутился

И бросился бежать по горным скатам,

Оврагам каменистым, спотыкаясь

И чуть не падая, в свое селенье…

Спустя полгода он переселился

Сюда к нам с матерью, грудным ребенком

И нареченной. Взял себе участок

На косогоре, на границе Ломба,

При первой же возможности женился,

Построил дом и заступом ломать

Стал каменистый грунт, чтоб понемногу

В возделанное поле превратить.

Чем дальше – дело лучше шло, о чем

Колосья золотые говорили.

Держал в кармане руку в церкви он,

Но дома, мне сдается, девять пальцев

Его работали не хуже, чем

Все десять у других. Но раз весною

Все половодьем у него снесло;

Семья и он едва спаслись от смерти.

Но он упорен был в труде – и прежде,

Чем осень подошла, опять вился

Дымок над крышей нового жилища,

Которое на этот раз построил

Он на горе, где не грозили воды

Снести его. Зато, спустя два года,

Лавина дом снесла с лица земли;

Но мужества она не придавила

В крестьянине. Он снова заступ взял,

Копал, и чистил, и возил, и строил,

И третий домик был к зиме готов…

Три сына в этом доме подрастали;

Пришла пора им школу посещать,

А путь туда не близкий был – ущельем

Крутым, извилистым; и вот отец

Двух младших на спине носил,

а старший

Справлялся сам, пока не становился

Спуск слишком крут, – обвязывал тогда

Отец веревкой малыша и вел…

Шел год за годом; стали мальчуганы

Мужчинами. Пришло, казалось, время

Отцу пожать плоды трудов своих;

Но три норвежца, сколотив деньжонки

В Америке, и думать позабыли

И об отце, и о дороге в школу…

Был узок кругозор его, не видел

Он ничего вне тесного кружка

Своей семьи и самых близких лиц.

И звуками пустыми отдавались,

Как звон бубенчиков, в ушах его

Слова, которые с волшебной силой

Других по струнам сердца ударяют:

«Народ», «отечество», «гражданский долг»

И «патриота ореол» – все это

Туманным оставалось для него.

Но он всегда исполнен был смиренья;

Со дня призыва на себе нес тяжесть

Сознания вины своей, о чем

В тот день стыда румянец говорил,

А позже – правая рука в кармане…

Он был преступником: страны законы

Нарушил он. Ну да! Но нечто есть,

Что так же над законами сияет,

Как над венцом блестящим ледников

Вершины гор из облаков. Нет спору —

Плохим он гражданином был; для церкви,

Для государства – деревом негодным.

Но здесь, на горном склоне, в круге тесном

Задач и обязательств семьянина,

Он был велик, он был самим собой.

Один мотив чрез жизнь его проходит.

Он с ним родился, и всю жизнь его

Звучал мотив тот – правда,

под сурдинку,

Зато фальшивой не было в нем нотки!..

Так с миром же покойся, скромный воин,

Стоявший до конца в рядах

крестьянства,

Участвуя в той маленькой войне,

Которую оно всю жизнь ведет!