Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

национальный характер и символику. Не знаю даже, мыслил ли он в таком ключе, испытывал ли вообще психический дискомфорт и печаль, всеми силами стараясь влиться в нееврейскую среду, добиться анонимности и, по возможности, обеспечить себе безопасность за счет маскировки своей принадлежности к еврейской нации. Однако не могу не задаваться вопросом: понимал ли он, что такая способность к лицемерию не принесет ему выгоды? Может, это было неосуществимо? В конце концов, извечной целью антисемитизма является доказательство невозможности для евреев ассимилироваться, во многом подобно тому, как антиазиатский расизм проводит идею о недостижимости цели стать своим независимо от того, сколько поколений уже сменилось и сколько самых правильных действий было произведено, сколько вложено труда в то, чтобы считаться «фактически англичанином» или представителем «образцового этнического меньшинства».

Переживал ли он из-за того, как легко человеку пренебречь порядочностью и скрыться?

Ассимиляция – дело непростое. Нужно отличаться от других в достаточной степени, чтобы вызывать симпатию и интерес к себе, но не настолько, чтобы это выглядело угрожающе или «располагало» к домогательствам. Дома можно быть против ассимиляции, но когда от тебя ждут политической и общественной вовлеченности, надо с готовностью соблюдать культурные традиции, чтобы «сгладить» социальные различия.

Я думаю о своей «непокорной» матери, которая не желала куда-либо встраиваться и знать свое место, которая видела, что близость к миру белых и «размывание различий» не гарантирует надежного убежища. В 1974 году, когда она попала в Канаду, расизм считался отклонением от нормы и редко становился заметен в канадской жизни. Моя мама распознала его, указала на него, отказалась быть «хорошей», отказалась оправдываться и соотносить свою самооценку с благосклонностью белых. Живя с моим папой, она получила доступ ко всему, что было доступно белым. Это была форма жизни под прикрытием вроде той, что я позже увидела, впервые посмотрев в Saturday Night Live пародийный псевдодокументальный сюжет Эдди Мёрфи под названием «Белый, как я». Что вы делаете, если изо дня в день наблюдаете подобного рода различия и наглость, если на собственном опыте чувствуете стратифицированное устройство мира? Решительно заявив о своем достоинстве и своих вкусах, моя мама стала провокатором, мощной необузданной силой. Вечная иностранка, рассерженное меньшинство. Безусловно, для моего биологического отца – человека, который стремился к тихой интеграции без лозунгов, – она была неподходящей партией.

* * *

«Он был верующим иудеем?» – спросила я своих братьев. «Нет». Он отмечал Рош ха-Шана и Йом-кипур? «Нет, никогда, нет». Вы в детстве ощущали свое еврейство? «Кое-что я от него узнал. Например, про тиккун олам». И еще: «Наша бабушка Полли настояла, чтобы двое моих старших братьев отпраздновали бар-мицву, но когда мне исполнилось тринадцать лет, она уже умерла». А сейчас вы ощущаете свое еврейство? Старшего из братьев этот вопрос заставил призадуматься. «Нет, хотя это интересно».

«Слово „переход“ подразумевает постепенность – движение через поколения, подобное волне… и всегда в одном направлении, к пенистому гребню белизны», – замечает Намвали Серпелл в эссе о фантазиях на тему расового перевоплощения.

Пришло время пойти против этого импульса, восстановить имена и людей в отредактированном сценарии 1940 года – мировая история серьезно осложнила эти перемены, происходившие под знаком глубоких волнений. Пришло время вытащить факты из семейных подвалов, высвободить направленную на сокрытие тайны энергию. Пока я этого не сделаю, я не пойму, как сойти с плохо различимой орбиты секретности и как увидеть проходящие через меня пути прошлого. Начнем.

призыв

Однажды ночью, где-то между сном и пробуждением, я испытала странное чувство, будто в моей кровати находится еще множество людей. Я разбудила мужа со словами: «Тут человек семь, не меньше!»

«Тут семь человек», – повторила я, отбросив одеяло, так что оно сбилось в кучу у нас в ногах. По крыше барабанил дождь. Муж явно не мог взять в толк, о чем я говорю. Но я знала. Я вызвала своих предков. Моя родня, поднятая по тревоге в результате тотального прочесывания интернета, восстала из архивов и баз данных, пытаясь устроить собрание в нашей спальне.

Вот что бывает, когда вы отправляете по почте свою ДНК частной компании, активно рекламирующей свои возможности в поиске генетических соответствий. Теперь, когда соответствия между нами были установлены, «мы» в лице моих предков надеялись оставить в пене памяти свои отпечатки, рассчитывали проникнуть в меня. Даже если я не понимала, каким образом эти призраки сквозь меня проходят, в тот момент я верила в них. Я старалась попасть с ними в резонанс и унять дрожь в конечностях. Я ждала, когда они зашевелятся, начнут дышать и пойдут ко мне.

Вот уже много недель я разглядывала свое генеалогическое древо. Я выжидала, когда сердце мое успокоится, чтобы встретить незнакомую семью, изучить ветки, одновременно выросшие из ниоткуда, словно в течение одного долгого дня. Взглянув на древо снова, я увидела, что оно обрело солидность, однако оставалось скелетом. Записи могли рассказать мне лишь о голых костях семьи, о том, что люди появлялись и исчезали во времени и пространстве, – но не о том, как они это делали, как любили и стирали белье, как справлялись со своими ошибками и чувством вины, об их радостях и наслаждениях, о самых заветных мечтах. Древо ничего не говорило мне об опавшей листве и просветах между ветвями. Не говорило о самом важном.

суккот

Мой отец Исидор появился на свет в 1915 году в Ламбете, на юге Лондона; он был первым членом говорившей на идише семьи, рожденным в англоязычной среде. Его отец Хайман Коэн (Гарри) торговал мануфактурой, а кроме того, вроде бы играл на трубе в оркестре Берта Эмброуза. Мать Исидора Полина Рапски (Полли) была беженкой; когда ей было лет пять, в 1895 году, ее семья бежала из России от погромов. Покинув еврейское местечко с глинобитными домиками, Рапски прошли дорогами эмигрантов по Европе и в конце концов на какое-то время осели в польском городе Лодзь.

Осень. Где-то в Торонто, в заросшем, пышно цветущем и усеянном семенами саду позади дома моей близкой подруги я помогаю строить сукку. Нам по семь лет. Идет неделя праздника Суккот, еврейского праздника сбора урожая. Папа моей подружки соорудил простую деревянную раму из брусьев толщиной два на четыре дюйма. Мистер Б. Он красив, расхаживает вокруг в обтягивающей футболке и клешах, подает нам пальмовые листья и обмахивает нас, точно улыбчивый мальчик, обслуживающий гостей на курорте. Мы покрываем крышу сукки листьями и ветками, оставляя в толстом навесе дырочки, чтобы видны были небо и звезды. Это должно напоминать нам о благоговении и о