Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

величии Ха-Шема. Не кто иной, как Ха-Шем, говорит мистер Б., присматривал за евреями в пустыне, когда они освободились из египетского плена. Они скитались сорок лет, устраивая привалы там, где было можно, в летучих песках и под ураганными ветрами пустыни. Вот это мы и празднуем в нашей символической хижине. Убежище. Как выживать в диаспоре. Я замечаю одну медленно плывущую в небе звездочку. Спутник.

Когда Рапски прибыли в Лодзь, этот город был процветающим центром текстильной промышленности, за что его называли польским Манчестером. Они кроили, крахмалили, утюжили, сшивали и обметывали вместе с другими евреями Лодзи, которых становилось все больше и больше (в 1987 году почти 100 000); вместе с другими евреями, которые на всех континентах и во все времена по-прежнему подвергались опасности этнических чисток. Через сорок три года, когда немецкие войска вторгнутся в Польшу, их худшие опасения сбудутся. В начале 1940 года проживавших в Лодзи евреев согнали в закрытое, изолированное от внешнего мира гетто (на его полутора квадратных милях проживали 164 000 человек) – в городскую тюрьму, устроенную специально для того, чтобы отправлять ее обитателей в лагеря смерти.

В Суккот мы вспоминаем, как евреи блуждали в пустыне, вспоминаем аграрные основы иудейской культуры. Эти обряды напоминают нам о том, сколь непрочны были шалаши, в которых укрывались наши предки, и сколь малы различия между бездомными и теми, у кого есть дом. Мистер Б. предлагает нам украсить сукку растениями из их сада, поискать в окружающем нас мире то, из чего можно построить дом; посмотреть, каким образом наше жилище может дать нам приют на свежем воздухе, в аромате увядающей листвы.

В 1900 году Рапски приехали в Англию, в страну масляных фонарей, грунтовых дорог и конных экипажей. Должно быть, это было совсем непохоже на Россию и еврейское местечко. Они верили, что в Англии заживут свободнее. Они поселились в лондонском районе Степни, в убогом домике, втиснувшемся в густую паутину улиц, переулков и дворов. Там снимали жилье многие бедные лондонские евреи, которые зарабатывали на жизнь потогонным трудом на фабриках и складах или в теневом секторе экономики – старьевщиками и лоточниками. Коэны тоже работали в торговле швейными изделиями.

Возникло ли у них в этом перенаселенном еврейском гетто чувство общности? Ощутили ли они пресловутое тепло еврейской иммиграции? Когда не было ни денег, ни еды, нашептывали Полли на ушко ее родители, мои прадед Соломон и прабабка Ева, что они еще будут сытыми и богатыми? В переписи населения по Лондону/Шадуэллу 1911 года красивым почерком записаны всего пять детей, проживших больше восьми лет. Я думаю не только обо всей их боли и разбитых надеждах, но и о благополучных временах и даже о кратких минутах счастья. Как пишет Майра Кальман о переезде своей матери Сары Берман из Белоруссии: «Да, были погромы. Да, были лишения. Но не всё в жизни было плохо».

Каждый вечер мистер Б. раскладывает в сукке два надувных матраса и теплые одеяла. Мы на улице, с видом на луну, поедаем свежую питу с щедрой порцией хумуса. Я вспоминаю свою маму, которая утверждает, что из всех людей белой расы только евреи не доводят ее до болей в желудке. У них есть хорошо знакомые ей продукты, от такого удовольствия она добреет. Она и дальше будет покупать отменную свеклу, вкуснейшие бульоны и первоклассное копченое мясо. Не потому что это у нее в крови, а потому что ей впервые оказали радушный прием.

Моя бабушка Полли посещала школу на Беттс-стрит в Степни (согласно отзывам 1900 года, «все учащиеся – евреи или соблюдают иудейские традиции»). Ее отец Соломон занялся производством минеральной воды. К 1910 году Полли была зарегистрирована в Уайтчепеле как модистка по адресу Коммершл-роуд, 152. Случилось так, что Полли повстречала моего дедушку Гарри и в 1911 году, в Большой синагоге, вступила с ним в законный брак. Эта синагога, старейший центр иудаизма в Лондоне, была построена в 1690 году, когда евреи вернулись в Англию после более чем 350 лет изгнания. Полли, которой ко дню свадьбы исполнился двадцать один год, свято чтила законы иудейской веры. Через тридцать лет после того, как Полли и Гарри поженились, синагога будет разрушена во время одного из последних немецких авианалетов, и среди обломков брусьев и камней, в лишенном крыши каркасе, так и будет болтаться изуродованная люстра.

Оно должно быть нестационарным, переносным, с кровлей из природных материалов, в какой-то мере открытым для стихии; самое что ни на есть временное убежище. Зачастую у сукки бывает только три стенки. Когда мы с моей лучшей подружкой устраиваемся на надувных матрасах, я испытываю целую гамму чувств. Я счастлива, потому что не взаперти могу достаточно расслабиться, чтобы чувствовать себя любимой.

Спустя семьдесят семь дет после свадьбы Полли я выхожу замуж за человека с довольно-таки сумбурными и непоследовательными представлениями о собственной еврейской идентичности. Он светский еврей, ему близки певческие традиции и философские основы его древней религии, однако он отвергает идеологические истоки сионизма, а насильственное перемещение палестинцев и лишение их дома от его имени повергает его в ужас. Ему претят определенные колониальные принципы построения родственных отношений. В таком свете «любовь к своим» кажется всё более недостойной практикой. Его мать при первом же нашем знакомстве пригласила меня на еженедельный пикет, который организует группа под названием Комитет еврейских женщин за прекращение оккупации. Она дарит мне бутылки палестинского оливкового масла Zatoun. «Как евреи, – объясняет она, – мы обязаны внятно говорить о своей позиции при каждом удобном случае». Она говорит о своей позиции даже тогда, когда произраильский протестующий плюет в ее сторону и желает ей сдохнуть в газовой камере. Говорит, когда другая женщина обзывает ее предательницей и отдавливает ей ноги детской коляской. Она внятно говорит о своей позиции. В этом проявляется ее происхождение – не поддаваться порожденному страхом желанию запереться и закрыть вход тем, кого погнали прочь как «не своих». Это наследие еврейского радикализма, устремленного в такое еврейское будущее, где «нет места ассимиляции и отчуждению», как пишет Соломон Брагер. Она решительно возражает против отграничения поселений, которое породит беженцев во многих поколениях. Насилие по отношению к «нам» не может служить оправданием насилия по отношению к другим. Не от моего имени. Ответ на историю разрушения – справедливость и созидание, а не дальнейшее разрушение.

Мистер Б. говорит, что хочет принять меня в их ряды, и дает мне еврейское имя. Оно означает весенняя. Он дарит мне пакетик мармеладного драже, и я соглашаюсь на еврейское имя, хотя в моей готовности его принять просвечивает вероломство – подтверждение