Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

акробатике. Подумала об ее холодильнике, где в полном беспорядке лежали куски сыра дублинер и контейнеры с засохшим бобовым салатом, превратившиеся в погремушки. Все разоблачительные подробности мне перечислять не хотелось. Как и говорить обо всём, что оказалось не на месте. Хотелось показать им ее руки, которые по-прежнему знали, что им делать; все ее рисунки, растения и вязание, с которыми она справлялась без видимых усилий.

«Так провалов в памяти нет?»

Нет. Есть. Нет. Есть. Нет.

Я уже хотела ответить отрицательно, но передумала. «Ну, иногда она забывает соврать».

Пока я перебирала в памяти эпизоды с папиным участием в последние годы его жизни, в кабинете воцарилось молчание. Папа страдал сосудистой деменцией – коварным недугом, мало-помалу убивавшим его воспоминания и речь, отчего он на полуслове и полумысли терпел подлинное бедствие, – и я решительно не желала вновь оказаться посреди этого открытого моря, поэтому хотела убедить их в том, что, возможно, мамины провалы в памяти – не такая уж страшная беда. И потом, разве не видно, что мою маму просто так не сломить? Я повторила версию ее хирурга о вероятности несколько затянувшегося расстройства сознания из-за общего наркоза, и может быть, после второй операции у нее исказилось ощущение времени, из-за чего она немного растерялась, однако хирург был уверен, что дезориентация скоро пройдет. Я говорила, а руки и ноги мои становились ватными от волнения.

Я подозревала, что несу ответственность за недавнюю потерю контроля у мамы, – но этого я не сказала. Докапываясь до ее истории, я растревожила ее, разбудила призраков. По какому-то замыслу или случайно, но иногда срабатывает аварийная сигнализация, которая дает нам команду забыть; которая показывает, что лучше не ворошить прошлое, особенно если не знаешь, как справиться с последствиями.

Они посмотрели на меня и перестали задавать вопросы. Та из врачей-ординаторов, что записывала, отложила свой обшарпанный планшет с блокнотом. Другая мягко порекомендовала сделать КТ и провести клиническое исследование функции памяти: «Мы запишем ее на обследование, просто на всякий случай». Доктор одобрила это предложение и сказала мне, что у ее матери в Кейро были похожие проблемы. «Мы иногда не замечаем, что нас уже унесло в открытое море, это происходит постепенно». Я сочувственно покивала в ответ на ее не предвещавшие ничего хорошего слова и выразила благодарность. Под конец разговора все трое пожали мне руку.

Когда я вернулась в приемную, мама сидела рядом с женщиной в синем комбинезоне из рипстопа. Та была явно увлечена беседой. Парашютистка, вероятно.

* * *

Дома я почуяла аромат начинающего преображаться и разлагаться сада. Комнатные растения теперь оккупировали все свободные подоконники. Я отнесла уроженцев тропиков в ванную и включила горячий душ, чтобы они вспомнили свой экватор. Окруженная горшками, я сидела на табуретке, зеркало запотевало, а у меня текли слезы. Пар действовал успокаивающе. Что-то такое я поняла – но поздно. Что-то такое, связанное с нашими представлениями об истине и исцелении, о тайнах и раскрытии тайн, обо всех стереотипах, что определяют пути выхода из состояния скорби, о воображаемых дверях, открывающихся в четкую ясность. Кто не мечтал выйти из трудного переходного периода чистым, как холодный дождь, обновленным благодаря новому знанию? Мое тело плачем говорило мне, что оно уже увидало на пороге будущее и ему не нравится, как оно выглядит.

Вернулся домой муж, и я в облаке легкого холодного пара зашла к нему в студию. Если бы я подошла ближе, на его очках осела бы влага и мы постепенно исчезли бы в краю «полной неясности».

октябрь 2019

8. канро

(холодные росы)

вечерний сад

Мой младший сын – тот, что всегда тяготел к ночному образу жизни, живущий в оранжерее своего разума, – выходит ко мне в вечерний сад. В то время как мы медленно превращаем лужайку в густо опыленный сад со всеми его приманками и соблазнами, он мечтает о безмятежном рае. Под чернильно-синим небом он сажает молочай, рудбекию и кошачью мяту. Я наблюдаю за тем, как он работает, как почти беззвучно рыхлит почву. Когда он вонзает в землю лопату, она входит, как нож в масло. Если он утрамбовывает землю, то равномерными, мягкими шлепками. Мы ориентируемся на свои ощущения. Наш сад – всего лишь клочок муниципальной земли, однако ночью мы в нем теряемся.

В вечернем саду нам встречаются разные прохожие. Романтики, бездомные, собачники, пьяные, скучающие. Одна женщина, дождавшись, когда темнота начнет медленно сгущаться, сует нос в наше ведро для отходов и что-то советует нам по мелочам. Свечение кожи, белый проблеск, обозначающий улыбку. Старожил нашей улицы останавливается, чтобы высказаться об оранжевых лилиях прежнего хозяина, и это наводит нас на мысли о череде ушедших обитателей этого места, которые оставили глубоко в земле свои следы и желания. Вырастить что-либо значит не только подумать о том, что останется после вас, но и прикоснуться к истории того, что было до вас. Мы копаем глубже, и нам попадаются сплющенная жестянка, испанская монета, игрушки и пластиковые прищепки для белья, обертка от шоколадки, крохотные птичьи косточки – несметное множество созданий, символизирующих связь времен. Ночь внезапно наполняется призраками и потенциальными находками. Окрестные коты весьма возбуждены. Один желтовато-рыжий, возможно, под впечатлением от полной луны, крутится у наших ног, словно приливная волна. Луна, вытягивая влагу наверх из земных глубин, способна изменить всё вокруг. Мы поливаем ясменник душистый, и цветы сияют маленькими звездочками.

Дневным садовникам не понять такого искушения. Чем мы занимаемся? Как мы справляемся после захода солнца? У нас что, датчики на перчатках? Да, – говорим мы. – Датчики. А вот чего мы не говорим: в темноте можно скрыть нехватку теории. Наши ошибки. Можно посадить в землю вопросы, и из них вырастет тоненькое деревце гинкго, а затем маленькая плантация монарды (дикого бергамота) и кустики бородача вокруг дома. В темноте можно разбросать дневные сомнения с тревогами и услышать, как все они рассыпаются в прах. Можно послать вновь обретенному единокровному брату смазанное фото гортензии, сияющей, как театральный прожектор, чтобы подтвердить, что мы не чужие друг другу, нелюбящие и нелюбимые, – и получить в ответ: Шана Това у-Метука![14]

Когда вы гуляете ночью в саду, «растения подбираются к самым границам своих имен и выходят за их пределы», говорит Элис Освальд.

секрет

Что означал тот звук падающих капель? Звучание скрываемых тайн? Смогу ли я