Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

к размытости, пристрастия к нечетким искрящимся пейзажам. Ко всему этому отраженному свету. В этих крученых, пенистых картинах не было центра! Как ни старалась я определить фокус, мой взгляд блуждал по всему полотну. Но, возможно, в этом и заключался основной смысл и разгадка того эффекта, который производили на нее такие картины. В таком искусстве можно было раствориться. Это пространство, где можно затеряться, где не тебя разглядывают, а ты разглядываешь других. Конечно, это всё мои рассуждения. Никто не заставляет вас смотреть глазами своей матери.

У мамы был не только Моне. Она любила Уильяма Тёрнера за морские акварельные зарисовки. Сико Мунаката – за его деревья. Джоан Митчелл – за подсолнухи. Ее завораживали те картины, которые погружали зрителя в большое, поглощающее пространство, где мир становился менее осязаемым, где создавалось особое настроение. По-видимому, те художники, кем она восхищалась больше всего, разделяли общую идею – о том, как нелегко бывает запечатлеть увиденное и сформулировать подразумеваемое. В детстве для меня была невыносима мысль, что я смотрю и не понимаю, но, если бы я призналась, мама ответила бы просто: это живопись.

Моне перебрался в Живерни, за сорок пять миль от Парижа, в 1883 году, ровно посередине своего жизненного пути. Он искал такое место, где объединялись бы вода, поля и свет. Первым делом он занялся садом – посадил ивы у воды и, само собой разумеется, развел в пруду кувшинки. Украсил сад розовыми розами, красной геранью, темно-лиловыми фиалками, бальзамином, лавандой и пионами. В том краю, где землю обрабатывают для того, чтобы есть плоды, а не наслаждаться их красотой, люди с подозрением поглядывали на садоводческие предпочтения Моне.

Мама прибыла в Живерни в конце августа, ближе к вечеру; по небу ходили тучи. Ее небольшая экскурсионная группа поспешила в сад, пока он не закрылся, полюбоваться водяными лилиями. Мама не спеша прошлась по берегу пруда. Под летним солнцем он представлял собой просто отражение синевы. Затем небо потемнело – солнце скрылось за тучами, – и пруд с лилиями задрожал и изменился.

Вскоре после переезда в Живерни Моне стал терять зрение. В последние годы жизни его замутненным катарактой глазам грозила слепота. К 1922 году, глядя на пруд, он говорил, что видит его «сквозь туман». «Когда [Моне] смотрит с более близкого расстояния, формы на картине становятся более крупными и нечеткими», – пишет искусствовед Кирк Варнедо.

Начинался дождь, мама стояла у пруда, который приобрел вдруг серовато-фиолетовый оттенок ирисов. Она готова была остаться в браке – подобно тому как Моне, снова и снова возвращаясь к одной и той же теме, стоял у пруда и его седая борода росла до колен. Она была готова до конца дней своих поддерживать эти бурные, нежные, болезненные и разрушительные отношения, союз, построенный вопреки разуму на законах верности. Но все развалилось, мир пошатнулся и стал менее прочным.

Мама стояла у пруда, дождь пошел сильнее – частыми мягкими каплями. Она стояла на том самом месте, где художник писал свои знаменитые «Кувшинки» – картины, в которых запечатлены многократные попытки уловить природу легких, летучих форм и всей истории. Моне работал над кувшинками, когда вокруг него грохотала Первая мировая война, когда издали слышны были звуки пушек, а его родного и приемного сыновей отправили на фронт воевать за Францию.

Кое-кто, в том числе Поль Сезанн, посмеивались над расплывчатыми, не имевшими четко выраженной структуры картинами Моне, в которых отражалась распадающаяся реальность художника. По мнению других критиков, структура была, пусть и не выписанная и не выраженная явно. Она показана в атмосфере мягкости, обрамленной твердостью, в видении покоя, окруженного турбулентностью, в мазках, передающих искаженное восприятие, в демонстрации на холсте сил и ощущений, не ограниченных чистым светом и погодой. Чувствуя у себя за спиной бурю, человек поворачивается к внутреннему миру.

Мама гуляла в окрестностях Живерни. Это был ее способ декларировать независимость.

Чему и надолго ли мы себя посвящаем? Моне нарисовал кувшинки двести сорок семь раз. «Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять мои кувшинки», – писал он. Чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю эту тягу к сокращению и повторам, тем лучше понимаю, что в установке на сдержанность, в геометрии Агнес Мартин, в вазах Джорджо Моранди есть безграничность. Даже те, кто считает, что нарастающая суета мира требует неразборчивости в интересах, могут почувствовать себя лучше, сосредоточившись на чем-то одном.

Двести сорок семь раз. Столько же реинкарнаций может быть у брака, одни из них успокоят, другие повергнут в особенно горькое отчаяние. После длительного периода дремоты любовь можно пересмотреть и оживить. Когда супруги разойдутся окончательно, можно будет оплакать более удачные реинкарнации – и они тоже исчезнут.

Есть фото Дерека Джармена у пруда в Живерни – он стоит на маленьком горбатом японском мостике, на фоне утопающего в глицинии берега. Джармен посетил множество садов, но этот стал последним для него перед уходом – в 1994 году он умер от осложнений, которые дал СПИД. Как и Моне, он терял зрение и, возможно, поэтому чувствовал еще более крепкие связи с художником, творившим раньше него. В своей книге «Улыбка в замедленной съемке» Джармен называет этот сад «восхитительным» и «самым непричесанным из всех садов» – это, безусловно, комплимент месту, где с утра до вечера трудятся десять садовников, творению художника-растениевода, воспевшего торжество неаккуратности над скукой слишком активного вмешательства людей. («Если сад не выглядит непричесанным, ну его совсем».)

Живерни – это сад, где порой ощущается чуть ли не восточный китч. Джармена тянуло туда точно так же, как мою маму; можно подумать, они получили специальное приглашение. Ничто не объединяло их ни прямо, ни косвенно, но ими овладело одно и то же страстное желание постоять у пруда с кувшинками. Вероятно, Живерни – это такое место, куда вы едете, когда нуждаетесь в хоть слабой надежде или пытаетесь облегчить бремя перемен. Возможно, это место, где ставят веху смерти – будь то распад брака, окончание некоего жизненного этапа или кончина в буквальном смысле слова. В 1964 году, за несколько лет до переезда в Ветёй, коммуну на холме над домом Моне, Джоан Митчелл сказала, что «пыталась выйти из фазы насилия и войти в какое-нибудь другое состояние».

Посетителей предупредили, что в их распоряжении еще двадцать минут. Дождик уже слегка моросил, над прудом повис влажный туман. Оставшееся время маме захотелось провести в бамбуковой роще – особенной, казалось ей, потому что этот уголок сада Моне ни разу не нарисовал. Затем она стряхнула с рукавов капли воды, зашла в магазин