Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

Сегодня она нетерпеливо взглянула на меня с легким недоумением. Вот чудачка! Посмотри на себя, ты же зациклилась на одном и том же, сама с собой борешься, твердишь, словно заведенная, о какой-то древней истории. «Что было, то быльем поросло», – улыбаясь, сказала она и с намеком закрыла глаза. Дала понять, что ей тяжело долго не спать: «Зомета» давала побочный эффект. «Хотела бы я знать, почему тебе не хватает оптимизма?» – спросила она из-под одеяла.

Через десять минут она вновь была вполне бодра. Так что я возобновила беседу с того места, где мы остановились. «Наверно, здорово было разъезжать по окрестностям…» Важен был тон. Спокойный. Непринужденный. Беспристрастный. Оптимистичный! «Что именно он сказал? И что ты сделала потом?» Я ощутила острую потребность вернуться к ее словам, выгладить рассказ, прояснить какие-то эпизоды и связки.

Насколько это трудно – составить простую и содержательную историю, последовательную, когда один эпизод предшествует другому, с внятной сюжетной линией и смыслом? А когда возникли проблемы с хронологией – насколько трудно было согласиться с мамиными представлениями о важности или неважности деталей («один раз он взял тебя на руки»), как бы ни был неясен и ошибочен их порядок?

В тот день я уже готова была сдаться, и вдруг – сюрприз. Мама сказала, что не говорила Майклу, моему папе, что я не его ребенок, пока я не родилась и он своей подписью в моей свидетельстве о рождении не подтвердил, что я его дочь.

– Но он знал, что не может иметь детей, – сказала я.

– Знал.

– Тогда он должен был понять, что ты что-то скрываешь.

(Молчание.)

Мы обе смотрели на экран маленького телевизора, стоявшего в углу. Досадное молчание в необъятном океане между правдами. Моего папу не интересовало, при каких обстоятельствах я была зачата? Он узнал когда-нибудь правду?

Мамино лицо ничего не выражало, вид у нее был отстраненный, она как бы прошла мимо меня, точно так же как прошла мимо женщины в больничном вестибюле, предложившей ей красивую розовую ленту.

Достаточно хорошо зная, как нелегко вспоминать о любви, даже прошедшей, я деликатно подвела ее к разговору о конце ее романа. Подробности либо забылись, либо подверглись цензуре. В сердце нет абсолютно прозрачного окна. Любовь – это влажный, горячий кокон. Любовь – это темный ящик-ловушка.

Ответ на вопрос о том, когда все закончилось, последовал в форме сложных переходов и опасных мертвых петель с вихрем из ресторанов, покера, местных знаменитостей и нереализованных мечтаний. Мысль выстраивалась и тут же разворачивалась в другую сторону. Темой того дня, видимо, были ужины. Итак: губная помада, старинное ручное зеркальце в подарок, сигареты, тарелка куриного рагу с острым соусом, вкусное миндальное печенье и симпатичный саксофонист в углу зала.

Как я поняла, фразы вполне могли следовать в любом порядке. Ее улыбка – на этот раз улыбка незнакомки под кайфом – говорила о том, что бессвязность могла быть преднамеренной.

* * *

Впоследствии – всякий раз, когда я покажусь себе человеком более или менее терпеливым и добрым, – мне будут вспоминаться те дни, когда я слушала мамины путаные речи с постоянными оговорками, отклонениями от темы и гадала, сколько еще она сможет продолжать, так толком ничего не сказав и не объяснив. Буду думать о том, как она растекалась мыслью по древу, о ее пространных воспоминаниях о встрече с офицером ВВС Питером Таунсендом и королем Иордании Хусейном. Я услышу собственный голос и пойму, что нет в нем ни терпеливости, ни хоть малейшего намека на доброту. Это голос чересчур ретивого портового менеджера, который руководит погрузкой и разгрузкой, покрикивая и размахивая своим флажком.

сердце

Опухоль образовалась в левой груди, поэтому радиолог сказал, что необходимо принять меры для защиты маминого сердца. Надо было научиться дышать по особой схеме. При каждой новой дозе облучения надо было на двадцать секунд задержать дыхание. Затем выдохнуть. Мы попробовали раз, другой, много раз. Как нам объяснили, при такой технике задержки дыхания расширяются легкие и сердце смещается из «опасной зоны». Последовало полтора месяца ежедневных тренировок. Если всё сделать правильно, нагрузка на мамино сердце снизится вдвое по сравнению с той, что оно должно было бы выдержать во время терапии при обычном дыхании.

Перед первым сеансом мы тренировались дома и в машине. На учебе мама справилась. Но в тот день, когда надо было пройти процедуру по-настоящему, ей не удалось каждый раз задерживать дыхание в нужный момент; следовало более точно чередовать дыхание с задержками. Переходы между остановками дыхания и отдыхом должны быть более четкими. Радиологи уложили маму на спину и подняли ей руки над головой. Инструкции казались непонятными и утомительными. Мама всё время ошибалась. Радиологи общались с ней из кабинки по громкой связи. Давали визуальные подсказки с помощью лазера. Катались взад-вперед на своих стульчиках и очень старались, но мама никак не понимала их указаний, и вместо предполагаемых двадцати минут процедура заняла почти два часа. Серьезные проблемы возникли из-за языка, поэтому, объяснили доктора, им не удалось надежно защитить мамино сердце. «Мне очень жаль, – сказала медсестра-азиатка, слегка пожав плечами, хотя было ясно, что даже ей было трудно с моей матерью. – Врачи сделали все, что могли. Она действительно не очень внимательно слушала их указания».

Мы настаивали, и врачи сказали, что попробуют защитить ее от излишнего облучения другим способом, возможно, скорректируют интенсивность облучения. То есть можно было отрегулировать процесс. Когда речь идет о мамином сердце, мы должны попробовать обходные пути, однако всё равно следует быть предельно аккуратными.

ма

Когда я была ребенком, мы с мамой смотрели папу по телевизору, слушали его интервью с разными людьми в еженедельных хрониках. Он был убежден в важности вопросов, благодаря которым история воспринимается правильно, и придерживался тех ценностей, которые ассоциируются с качественными журналистскими расследованиями, сочетал настойчивость и сочувствие. Иногда вопрос хорош прежде всего тем, что позволяет докопаться до истины и пробуждает у людей чувство собственной значимости. Я видела, что хорошим вопросом можно добиться близости и доверия, даже облегчить боль. Но вместе с тем я усвоила из папиных передач, что всегда найдутся те, кто нарушит условия разговора, кому прямой вопрос покажется нахальным и грубым.

Не всем можно было задавать прямые вопросы. Иногда само интервью становилось проблемой. В мамином случае я пришла к выводу, что, задавая вопросы, смогу получить чуть больше фактов, но не стану лучше понимать суть ее истории. В действительности мои