Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

Мы поселились в Ткаронто/Торонто – как я узнала гораздо позже, на земле, издревле принадлежавшей индейцам. Мои родители неоднократно хоронили свою тайну и мою биографию. Раз за разом они снимались с места и перебирались куда-то еще. Казалось, в нашей жизни не было ничего постоянного. Где мы только не жили; всегда стоишь в дверях, а уйти не получается. Новизна упаковочных коробок, вечное начало новой жизни. Мне исполнялось семь, восемь, девять, я шла домой не в тот дом, стала терять свои вещи, сбиваться с дороги.

Папа по-прежнему играл, пока не проигрывался в пух и прах, и снова брал деньги в долг. Он надолго уезжал в командировки, так что я начинала сомневаться, есть ли он вообще, и когда он возвращался, я, словно стрекоза, цеплялась за его брючины, не отставала от него, пока он не подбрасывал меня всё выше и выше, до самого неба. Может быть, из всех этих перемещений и выросли сады, в этом смысле мама напоминает мне одного монаха, которого я позднее встретила в Фукуи (в Японии), в храме Эйхейдзи, – он неутомимо оглаживал ладонями землю. Может быть, она понимала, что природа человеческого существования – это дуккха вечной неустроенности. А может, протягивала руки, чтобы дотронуться до чего-то невидимого.

Ее секрет оставался нераскрытым сорок лет.

– Так он предоставил вам квартиру?

– Нет.

– Но ты…

– Нет. Никогда…

тысячелистник

Мы провели в больнице несколько часов, оттуда я отвезла маму домой, посидеть и поработать в саду. После того как земля ушла у нас из-под ног, нам нужна была твердая почва под ногами. Мама проверила почву; землю избороздили глубокие темные морщины. Дождя не было несколько недель, но какая-то прохожая заверила нас, что во время засухи корни под землей пробиваются к влаге, ищут, где им будет лучше. И потом, сказала она, указывая на себя и на мою маму, посмотрите на наши волосы. Из-за влажности мамины волосы распушились буйным белым облачком. Будет дождь. Я болтала с той женщиной и в конце концов заметила, что мама цыкает зубом: похоже, моя дружелюбность ей не слишком нравится.

Иногда мне казалось, что ей стало легче от того, что ее история рассказана и выслушана. Она рада, сказала она сегодня, что тайна стала явной, рада, что я наконец узнала, от кого рождена. Я бы никогда тебе этого не сказала, добавила она. В смысле: теперь давай об этом забудем.

Когда мы заговорили о нем впервые, я думала, что смогу вытянуть из нее всё; секреты посыплются один за другим. Я воображала, как мы сближаемся, как непринужденно кружатся и танцуют, словно рейверы, наши с ней внутренние тайны. Однако после того самого первого разговора она рассказала еще лишь самую малость. Мы поступили так, как поступали обычно в затруднительной ситуации. Сели и поели. Сегодня – омусуби, ничем не примечательную легкую еду из риса и соленых слив.

Полить, сказала мама, закончив с перекусом и указав на вялый бугорок тысячелистника, присела на корточки и искривленными артритом пальцами приподняла поникшие розовые соцветия. Она ловко воткнула в землю бамбуковую палочку на расстоянии нескольких дюймов от цветка. Она не могла надавить сильно, пальцы ее дрожали, однако она подвязала растение к опоре, подняв обвисшие резные листья, и пошла за шлангом.

красота

Мы хотим перестать любить, мы опустошены и устали любить, как нам быть дальше? Когда на душе у нее становилось темно, сад служил ей аварийной лампой. Когда накопившиеся в избытке тяжелые ощущения и домашние обязанности давили так, что в доме трудно было находиться, сад вытягивал ее вверх и вперед. В саду она обманывала свои печали, забивала красотой свое бесчестье. Декларировала свое право на отстраненность.

Мама сажала растения всегда, но после того, как ее брак распался, это занятие поглотило ее полностью. Женщина в саду в промежутках между работой и вечерними курсами, готовкой и уборкой – уже не просто красивый фокус ландшафта; она работает.

У нее не было собственной библиотечки ботаника, она не сыпала латинскими названиями, не зачитывалась садовой прозой в романтическом жанре да и не то чтобы свободно общалась с управляющими в питомниках. Даже никогда не рассматривала себя как садовода. Но я видела, как она работала с землей. Осторожно, раскрытыми ладонями. Пачкала лоб мокрой землей. Пот градом катил с нее. Голубое хлопковое платье выцвело на солнце.

То, что не растет в домашних условиях, могло цвести и хорошо развиваться под открытым небом. Она сняла свои боевые перчатки. Темная земля под ней кишмя кишела бактериями, насекомыми и разнообразными удивительными микроорганизмами, благодаря которым из гниющих остатков получалось еще больше земли и растений. Почва дышала и издавала звуки, успокаивала и внушала ощущение стабильности. Моя не умевшая слушать мать прислушивалась. Она слышала потрескивание жука, едва различимую дробь муравьев, рваный ритм ветра в кустах. Ослабляла связывающие ее путы. В ее ушные раковины проникал слабый рокот, в котором слышалось слово будущее.

В интервью Дэвиду Наймону Элис Освальд говорит, что, если прислушаться к живой природе, помехи не позволят «поставить значимость людей выше значимости всего остального». «Мне нравится значимость, но, пожалуй, я бы предпочла, чтобы меня прервали раньше, чем это перерастет в самодовольство», – добавляет Освальд.

* * *

Еще одно фото снято тогда же, когда моя мама заложила свой последний сад. В 1991 году. На нем запечатлен Дерек Джармен, кинорежиссер и общественный деятель, недавно основавший собственное святилище на продуваемом всеми ветрами галечном мысе Дандженесс, в одном из самых потравленных солью районов Англии. В вылинявшей футболке и соломенной шляпе он склонился над землей. Он снят в профиль, его внимание приковано к всполохам красного мака – может, только свист обдувающего голову ветра немного его отвлекает. В его глубокой сосредоточенности я вижу свою мать. Вижу, как она вечно старалась исчезнуть, раствориться в окружающей среде.

Мамин сад с его суровой красотой не был разбит на отдаленном, негостеприимном побережье с грозно маячащей вдали атомной электростанцией, но и она как садовод столкнулась с разными трудностями, пытаясь найти поддержку там, где всё входило в противоречие с ее собственным миром, и устоять под неодобрительными взглядами. Белый квартал преподносил ей свой скучный, как пустыня, ландшафт.

В мамином саду преобладали мох, камни, хвощ, кустарники и немного цветущих растений. Неприхотливые и выносливые. Там росли похожие на метлы кусты, и всё в целом навевало мысли о сухих и волокнистых доисторических растениях.