Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

Там были причудливо уложенные камни и галечная речка – легко можно было представить себе, что она так и течет себе до самой Японии. Мамин затейливый, бугристый ландшафт никак не вписывался в окружавшие нас гобелены декоративных английских клумбочек. Ни тебе безупречно подстриженного газона. Ни нарядных цветущих бордюров с веерным поливом. Хотя наши соседи по дому-дуплексу, евреи, восхищались маминым артистизмом, другой наш сосед с видом знатока расхаживал по краю участка, в шляпе от солнца и с банкой айсти в руке, и качал головой так, будто наблюдал детскую истерику. Разве японский сад не должен быть более… минималистским? Разве не должно быть аккуратных границ? Не способным видеть глазам, нашему соседу с его образцовым участком сад моей матери казался хаотичным нагромождением кустов и непонятно зачем изодранной листвы из мелового периода. Все это, как и моя мать, выглядело атрибутом другой экологической прослойки.

Я знаю по опыту, что поклонники сада в стиле дзен при храме Рёан-дзи в Киото и неперегруженной, умиротворяющей беспристрастности архитектуры Тадао Андо зачастую имеют особый взгляд на японскую эстетику и определенное мнение о японцах как о людях, которые живут размеренно и создают атмосферу. Иначе говоря, так называемый минимализм стилистически часто выливается в консерватизм; атмосфера бесконфликтной сдержанности предполагает, что мы преодолеем и свой хаос, и чужой. Если же говорить об этом как о культурной традиции, мою непочтительную мать не удалось ни вовлечь в нее, ни увлечь ею, мама так и не научилась складывать оригами, как и ходить подобно «туману на горной тропе», и никогда не дружила с определениями из рядов «строгий» и «подчиненный».

Моя мать не желала становиться достойной представительницей культуры или Изящной Японской Дамой. Неумеренная в эстетике и эмоциях, она отмахивалась от любых упреков. «Они ничего не смыслят в этой галерее растений», – сказала она, не понимая, почему они приходят в такой восторг от своих зацветающих весной луковичных и свежих живых изгородей.

Вместе с тем белые соседи, которым растения в мамином саду казались «иностранцами» и даже «чужеродными элементами», создавали среду, и это было больше похоже на санитарный кордон, нежели на деколонизационную солидарность. То есть граница между «экзотикой», «заимствованием» и «вторжением» иногда определяется принципами садоводства, а иногда – обычной ксенофобией.

Что востребовано и считается колоритным, а что следует завозить под строгим контролем? Кто это решает?

Как напоминает Робин Уолл Киммерер, ученый и старейшина народа потаватоми, «чужеродные» растения мирно жили в Америке, никого не заражали и никуда не вторгались. Мхи, различные цветы, одуванчики, щавель, подорожник и клевер без проблем сосуществовали с эндемиками. Как ассимилироваться и стать полезным для окружения цветком или деревом? Как научиться уважать местные обычаи? Кто и что здесь живет? Каковы твои условия для выстраивания отношений? – все эти вопросы, которые Киммерер относит ко всем поселенцам, служат напоминанием о том, что завоевание – не единственный способ выжить.

* * *

Мама вкладывала в посадки всю душу. Копала и кряхтела, пыхтела и утаптывала почву. Перелопачивала комья земли, как тяжелые мысли в мозгу. Почва помогала ей заглушить то, чего не поправишь, и на какое-то время остановить битву с миром. Она сажала растения, когда умерла ее мать, сажала, чтобы есть, и дарила мне эти плоды нежной заботы в бумажных пакетиках. Низвергала догмы и восставала против общепризнанных норм красоты, но показывала мне, что в природе везде можно найти свою прелесть, если присмотреться повнимательнее. В ползучем очитке и придорожном молочае. В растопырившем ветки можжевельнике.

В детстве и юности нас нередко манит все сверкающее и декоративное. Я не всегда была способна разглядеть красоту и заботу, которые она мне показывала. Я не понимала, что это была особая любовь – вольная и невербальная, не похожая на стандартные схемы, она проявлялась в каждодневном служении, которое питало и придавало сил без всяких слов. Когда она говорила: Ты не обязана никому угождать, я не всегда была способна ее услышать и не понимала, что можно отказаться от миссии, – я не обязана была угождать за нас обеих.

Но через несколько лет, когда, будучи аспиранткой, я увижу других представителей «первого поколения», детей «национальных меньшинств», для которых английский язык – иностранный, которые изо всех сил стараются не ударить лицом в грязь и заслужить признание, продемонстрировать высокий интеллект, исполнить пророческие предсказания и тем самым оправдать жертвы своих родителей, я еще о ней вспомню. Театр компетентностей подтолкнул меня к осознанию системы – но лишь после того, как выбил меня из колеи. Я расклеилась в самом начале докторантуры. Перерезала привязь моя мама, которая взяла меня за руку и вывела из круга вины и респектабельности – круга, сформированного благодаря ее оценивающему взгляду. Мне не приходило в голову, что я пытаюсь соответствовать неким внешним нормам, борясь с идеями и самоутверждением по-своему, более специфически. Мама, с ее натруженными руками, препроводила меня в Министерство покоя, увела из шаблонной клетки для «типичного», «хорошего» меньшинства, с заданного тернистого, вымощенного страхами пути к базисным достижениям. Первый и единственный раз она крепко обняла меня. Я ощутила прилив ее смущенной любви. Потерю ориентации в близости. Я хотела быть достойной любви. Хотела стать серьезным ученым. Хотела не изображать Деррида и Делёза, а читать их. Хотела увидеть разницу между тем, за кого меня принимают, и тем, чего я действительно хочу. Я прочла множество книг. Мой скелет был натренирован сверх меры, притом что я оставалась несформированной. Вылететь из университета значило попасть в среду общественных деятелей и художников, что было не менее жизненно важно для моего интеллектуального развития, чем университет.

Никто из моих родителей не окончил среднюю школу. В этом были очевидные минусы, однако был и плюс: обнаружив, что их мозг зашевелился, они не задумались о разрешении и хороших оценках. Мне следовало уяснить из их опыта, что знания – это чудесный дублер на шоссе, иногда ведущая вверх спираль, но башня соглашательства тебя не прокормит. Наградные значки научат правильно следовать заранее разработанным маршрутам, но не научат выбирать правильные пути.

* * *

Жаль, маме не довелось познакомиться с Дереком Джарменом. Думаю, они сошлись бы в симпатиях ко всему «неопрятному» и презрении ко всему прилизанному. Они оба свернули на дорожку неупорядоченной, нераспланированной жизни. Папа однажды пошутил насчет маминой «неприхотливости» в том, что касается чистоты в доме: «Скоро можно будет выращивать картошку».

Я хотела бы когда-нибудь приобщиться к культу и совершить паломничество на мыс Дандженесс, увидеть своими глазами сад Джармена. Я представляю себе пестрые лужайки морской капусты, утесника и фенхеля. Мне рассказывали, что все это выглядит