Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

* * *

Сидя в приемном покое, она сделала паузу, достаточно длинную для того, чтобы я решила, что рассказ окончен, как оно и было. По крайней мере, на тот момент. Я почистила ей апельсин, она стала жевать дольки, и ей на колени полились частые капли сока. Я хотела задать ей еще кое-какие вопросы, но сдержалась. Сказала, как я рада, что она рассказала мне о своем прошлом, и когда она захочет, я с удовольствием послушаю всё, что она вспомнит, мне это очень поможет.

Она весело посмотрела на меня и сказала: «Знаешь, Майкл был очень странный, но мне не хватает его, потому что он всегда приходил вовремя».

коляска

Кое-кто видит в утаивании информации преднамеренное и непростительное криводушие и считает, что нераскрытый обман всё равно остается обманом. Но я убеждена, что не все могут позволить себе правду. Мои родители могли позволить ее себе в какой-то миг, когда им выдали пустой бланк «Заявления о получении заверенной копии выписки из книги регистрации рождений», после чего дверца захлопнулась и больше не открывалась. Майкл расписался в моем свидетельстве о рождении и признал меня своей дочерью («истинность написанного выше подтверждаю на основании имеющихся у меня сведений»). Этим документом с твердой подписью, которая будет так хорошо мне знакома, он удалил первую главу моей биографии и создал убедительную кавер-версию.

Я появилась на свет в переполненной палате больницы принцессы Беатрисы Великобританской, когда-то построенной для «больных и малоимущих» и известной тем, что в фильме «Американский оборотень в Лондоне» Дэвид приходил в себя после укусов злобного оборотня именно в этих покоях. В больнице было небольшое родильное отделение с видом на кладбище. После родов мама пролежала на больничной койке еще десять дней. В семидесятых годах прошлого века по регламенту Национальной службы здравоохранения первородящим женщинам полагался обязательный «постельный режим» после родов. На ночь меня всегда отвозили на тележке в палату для новорожденных и в ранние часы кормили медсестры.

Мама проконсультировалась у ясновидящей, и та изучила форму моей головы, а также внимательно рассмотрела мои глаза. Когда она пообещала мне острый ум и прочие качества, которые могли бы порадовать отца, Майкла призвали ее послушать. «Она будет умницей», – сказала ясновидящая, указывая на мой удачливый лоб.

Может статься, с этого всё и начинается: часто, когда дело будет касаться меня, моей маме понадобятся благоприятные предсказания, независимая экспертиза. В той или иной степени я всегда буду знать, как заработать на пропитание.

* * *

На одной фотографии она – изнуренная, только что из больницы – стоит в саду рядом с коляской, в которой лежит так тяжело доставшееся ей дитя. Над коляской склонилась няня из Ланкашира. Мама, в нескольких футах от нее, сцепив руки за спиной, что-то об этом думает. Почти на всех снимках того периода вид у нее застывший, отсутствующий, в глазах заметна сильная усталость. Возможно, все молодые матери, недосыпающие, на грани послеродового тиреоидита, который может потребовать пожизненного лечения, выглядят так, будто хотят незаметно исчезнуть, будто в их жизнь ворвалась новорожденная комета.

Я смотрю на фото. Она смотрит на коляску. Эта фотография невольно воспринимается как подведение итогов.

А. подарил моей матери блеск романтики, манящие просторы – необъятность. Каково было ей в обыденной жизни, когда все закончилось? Оставался ли он в ее памяти далеким оазисом? Искала ли она его в казино? Что она видела, глядя на меня? О чем говорило мое существование? Какая связь возникает между матерью и ребенком в подобной ситуации? Кто ее сфотографировал?

Я смотрю на фото с коляской, и там всего этого еще нет. Приступов ярости. Сочащегося ядом языка. Эмоциональных отголосков наших ссор и провалов в любви. Те, кому довелось наблюдать суровость и беспощадную прямоту моей матери, не понимают, как я могу любить ее до смерти и одновременно страшиться, что привязанность такого рода бывает вынужденной. Несмотря на то, что мы, дети и матери-иммигрантки, редко достигаем согласия в чем бы то ни было, можно сказать, мы идем и спотыкаемся вместе, взаимодействуем и соперничаем в неразрывном контакте. Мне ясно, что зачастую она взвивается, превращаясь в саму Силу и видя во мне Врага, именно тогда, когда сама себе кажется совсем незначительной.

* * *

Мы сидели в приемном покое на мягких креслах рядом с аквариумом и смотрели в округлые, раскрывающиеся для вдоха рты рыбок. Ждали доктора в маленькой смотровой, где мама лежала на измятой рулонной бумажной простыне. С аппетитом поедали холодные роллы на больничном фудкорте, а какая-то женщина рядом с нами лихорадочно переворачивала страницы карманного молитвенника в тканевом переплете. Листали старые журналы, разглядывали глаза Аль Пачино и читали про то, как ужасно ревут морские львицы-матери, когда у них на глазах киты-убийцы пожирают их детенышей.

* * *

В ходе дальнейших расспросов мама сказала, что один раз мы могли встретиться с моим отцом. Через несколько минут она передумала и сказала, что мы не могли встретиться. Или могли не раз. Он мог взять меня на руки. В таком духе она все время что-то поправляла, добавляла и отрицала, предлагая мне то один, то другой вариант правды. Я спросила, видела ли она его еще когда-нибудь, и она открыла мне тайну: «После того как ты родилась, твои отцы начали время от времени встречаться».

– Что? – спросила я. – Зачем?

– Выпить.

– Но почему?

– Мы совсем обнищали.

– Так он дал папе денег?

– Нет. Квартиру, где можно было пожить.

Папа увлекался азартными играми и неосмотрительно тратил в своих загулах немалые суммы, а значит, порой семья испытывала серьезные трудности, однако мысль о том, что он клянчил деньги у моего второго папы, несколько меня шокировала. Детали подтасовывались. Но вопросы оставались. Когда это произошло в последний раз? Мой биологический отец ушел от нее или отпустил ее – из любви, великодушия или безразличия? Замечала ли она в последующие годы что-то хорошее и плохое у своей дочери, думая при этом: это у нее, должно быть, от него?

* * *

Через четыре с половиной года после моего рождения мои родители упаковали пожитки и уехали в Канаду. Я помню, как мы покидали наш сад в Англии, его старую кирпичную стену, оплетенную вьющимися растениями. Помню, как лег на мамину спину солнечный луч, когда она в последний раз склонилась над клумбами. Убитый горем сердцецвет, опадающие лепестки пионов. Помню, как целыми семьями плыли над головой облака и