Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

Я принимаюсь по-всякому комбинировать имеющиеся у меня фотографии, но образ белого мужчины с женщиной азиатской внешности из запасников массовой культуры 1960-х смотрится пошловато и уж слишком банально, чтобы его использовать. Поэтому я беру два отдельных фото и помещаю их рядом. Мой биологический отец. Моя мать. Выглядит странно.

Я рисую их как белые пятна, ослепляющий свет, размытый и приглушенный.

Я выискиваю на маминых снимках тени невидимых людей, анализирую их расположение, объект ее улыбки. Вслед за Балдессари я стараюсь представить себе потоки, омывающие, соединяющие и пересекающие вырезанные фигуры. Воздух и атмосферу. Их наполняет контент. Истина – в фоне.

* * *

Однажды мама рассказывает мне про восьмилетний баньян, который она видела, когда была с А. в Танжере. Недостающая фотография. «Я и дерево. Мы оба в белых юбках», – говорит она. Я спрашиваю, что это означает, и она отвечает, что ствол побелили, чтобы защитить дерево от болезней и солнечных ожогов. И описывает дерево с распростертыми во все стороны воздушными корнями.

Когда она вспоминает, как они с А. гуляли по тенистым заморским улицам, где шансов встретить знакомых было немного, мне в голову приходит мысль, что живые свидетели были. Моему воображению рисуются нагрудные микрофончики, закрепленные на деревьях вдоль их маршрута. Зеленеющие кроны в летнем небе.

Я: Пожалуйста, расскажите мне, что произошло.

ДЕРЕВЬЯ: Мы не можем.

Я: Но вы же были там.

ДЕРЕВЬЯ: Мы были заняты.

Я: Но они стояли прямо под вами. Пожалуйста, скажите, что вы услышали.

* * *

Мы наблюдаем за деревьями, но верно и обратное – деревья наблюдают за нами. Это редко бывает легким опытом, а может быть и ужасным. Подумайте о попытках Жоржа Диди-Юбермана выведать у берез в окрестностях Освенцима, что́ они помнят о его убитых родных. Подумайте о гигантских секвойях и узловатых дубах, которые выдерживают груз «странного плода» американского расистского терроризма. Или об оливах, выкорчеванных ради того, чтобы возвести стену на границе оккупированных палестинских территорий.

Многие деревья и растения не только выживают после каких-либо событий, но и являются их постоянными участниками, пряча и преобразуя факты и территории. За несколько последних десятилетий райским уголком для дикой природы вдруг стала Демилитаризованная зона Корейского полуострова (ДМЗ). Лианы и прочая растительность беспрепятственно захватывают земли, поглощая укрепленные ограждения, противотанковые мины и пункты подслушивания. Сквозь кирпич и рабицу свободно прорастают корни. Деревья нашпигованы пулями, вросшими под новые слои коры и древесины. А те следы воронок, которые остались на виду, залатаны буйными зарослями сирени и шиповника.

* * *

Под нашими историями живая и подвижная почва. Моя мама всегда это понимала. Однажды она попыталась описать мне один эпизод из фильма, который она видела много раз, – из «Крестного отца 2». Ту сцену, где девятилетний Вито в саду дона Чичо со своей матерью, за мгновение до того, как ее застрелят, умолявшую сохранить жизнь ему. Моей маме запомнились цветы и пальмы, уверенно заявлявшие о себе. Такой прекрасный день, самый обычный, и вдруг… грохот выстрела! Впоследствии, пересматривая этот фильм, я заметила кое-что еще, о чем она упоминала, – как вырос кактус в саду дона Чичо за много лет, минувших с первого визита Вито до того дня, когда он вернулся, чтобы отомстить за семью.

* * *

Охваченная страстью, одержимая одной идеей, я начинаю изучать виды растений, произраставших там, где побывали А. с моей матерью. Я хочу прикоснуться к прошлому, до которого другим способом мне не достать. Что росло в то время года? Я смотрю, какие растения цвели на равнинах Танжера и на холмах Северной Франции. Рисую переплетенные ветви розовых кустов и высокие подсолнухи, герань в контейнерах и рододендроны. Вижу луну и ряд черных кипарисов. Между ними рисую пышную лаванду. Это мир дурманящих ароматов. Я убеждаю себя, что они посидели под каждым деревом – под черным орехом, смоковницей, вишней, грушей, кедром, яблоней и абрикосом. Воссоздаю у себя в голове их мир, как его видели бы деревья, – заглядываю к ним в окна, наблюдаю за пикниками, за распростертыми на матрасе телами, сопровождаю их автомобиль, киногенично рассекающий живописный полупрозрачный туман.

Сквозь фильтр своего воображения я вижу всё это очень живо: как они проводили время вместе, как гуляли и сидели. Я ощущаю в своей реконструкции свет, тени, температуру и звуки, которые влияли на их движения, мысли и чувства. Нахожу подтверждение тщательно скрываемым от постороннего взгляда отношениям и понимаю, что им только того и надо было – проскочить незамеченными в буйных зарослях. Неуловимый и неутомимый герой-любовник, мой отец, постепенно обретает зримый образ.

Представить историю моих родителей в ритме растений – значит понять, что происходит там, где нас нет. Сколь стремительно, кратким всполохом, мы пролетаем в небытие в живой природе. Сколь ничтожно предназначение человеческой деятельности, сколь быстро мы сливаемся с тенями деревьев, наши следы теряются в шепчущей траве, наши биографии остаются в общей мировой истории лишь едва заметными линиями.

Вот одна из последних фотографий, которые я нашла среди прочих маминых фото. На картинке, где нет никого, на самом деле можно увидеть всё.

* * *

ДЕРЕВЬЯ: ДОВОЛЬНА?

Я: Да. Спасибо вам, деревья.

живерни

Когда маме было немногим за пятьдесят, после того как от нее ушел муж и оставил ее на краю обрыва с риском свалиться вниз, она поехала в Живерни. Ей хотелось понять, что вдохновило Клода Моне на «Кувшинки». Сказать, что моя мать тогда переживала трудные времена, – значит не сказать ничего. Брак – это противовес, и хотя она никогда не была послушной и счастливой женой, ее пугал внезапный, невообразимый переход в открытый мир. Не такое будущее она себе рисовала и не в такой сказке жила десятилетиями. Повинуясь импульсивному порыву, в тот момент, когда ей предлагалось принять новое положение и начать новую жизнь, она решила потратить часть своих сбережений на поездку в Живерни.

Творчество Моне стало ее страстью; его вольные, почти абстрактные изображения водяных лилий захватили ее. Большую часть жизни я гадала, почему люди что-то или кого-то любят, почему мы к кому-то привязываемся. Лично мне картины Моне всегда казались чересчур красивыми, источающими сладкий аэрозоль, напоминавший мыло Yardley. В детстве, когда меня водили по музеям, я предпочитала жирные линии и геометрические фигуры Жоана Миро и Пауля Клее. Я не понимала маминой любви