Академия подонков - Тори Мэй

class="p1">— Как Баженову утешал? — смеясь, переспрашивает тот. — Кстати, как она? Наверное, отдыхает после нашей бурной ночи.

— Рот свой грязный закрой! — бросаюсь вперёд, но четыре руки довольно жестко пресекают эту попытку.

— Дамиан-Дамиан... Лучше ты узнаешь от меня. Малышка вчера была очень расстроенной, и я помог ей совершить маленькую месть неверному парню. По её личной просьбе, заметь! — поясняет тварь. — Вскрыл ее для тебя по-братски, короче, а то ты долго возился. Так что, пользуйся на здоровье.

Не верю своим ушам.

— Малышка была очень расстроенной, я лишь помог ей совершить маленькую месть неверному парню. По её личной просьбе, заметь! — поясняет тварь. — Вскрыл ее для тебя, по-братски, а то ты затянул. Пользуйся на здоровье.

— Ян, уймись, ты же видишь, что Бушар не в себе! — даже Кощей не выдерживает.

Жгучая ревность вперемешку с бессильной яростью разливается по венам. Я берёг её, а она дала Яну?

— Ты пиздишь!

— Наивный друг мой. Ты же не думал, что можешь запретить мне встречаться со всеми. Ты забрал у меня невинное общение с Софи, я забрал у тебя Полину. По-моему честно, не так ли?

— И не мечтай, урод!

— Мечты — слишком сильное слово. Так, приятный вечер в компании девственницы. Бывшей девственницы Полины.

— Тебе не жить, тварь, — рвусь врезать ему, но Фил прижимает меня к стене.

— Да пустите его уже… — лениво распоряжается Ян.

Илай переводит тяжелый взгляд него на меня и обратно.

— Свали отсюда, Захаров, — произносит тихо и смертоносно.

— В каком смысле, Илай? Он лишился девушки, я ее приобрел.

— Я два раза не повторяю, — процедил он.

Его слово здесь закон. Для всех.

— Когда у вас всех ПМС закончится, наберете мне, — Ян хватает джинсовку и выметается из комнаты, и только потом Фил немного ослабляет хватку.

— В себя приди, Буш, потом драться будешь, он тебя на раз-два выключит! — злится Абрамов.

Обессиленно тычу пальцем вслед:

— Он… он её испортил, — глотаю противный ком в горле.

Накрывает похлеще алкашки.

— Фил, он трахнул мою девушку! — выкрикиваю так, что слюни летят.

— Всё-всё, соберись, ты тоже хорош был!

— Меня напоили! А она… она сама пошла, в машину к нему прыгнула… — блядский голос срывается.

— Уверен, она тоже жалеет, Буш.

— Не прощу, — губы противно кривятся. — Я никогда ее не прощу! Я ради нее свою семью разбередил, все нахуй послал. Ради нее!

Отталкиваюсь от стены, и ледоколом прокладываю путь через вязкую реальность. Как во сне: вроде бы бегу, а ноги в полу вязнут.

Ядовитым пламенем внутри полыхает ярость.

— Куда ты, блядь?

— Посмотреть ей в глаза!

Долблю в ненавистную дверь чердака.

— Пошел вон отсюда, козлина! — кричит Рената, запираясь на три оборота. — Тебе здесь не рады.

— Свали, — ору в ответ, и выношу хлипкую конструкцию нахер, врываясь в комнату. Силища дурная просыпается.

Перепуганная Сафина отступает, являя мне Пчелу, скрутившуюся калачиком на кровати.

— Ты! Ты, блядь! — бросаюсь к ней. — Трахалась с ним?

— Не слушай его, он не в себе, — следом врывается Фил.

Хватаю съёжившуюся Полину, заставляя сесть.

— На меня смотри!

Выплаканные до красноты глаза. С потухшей ненавистью внутри. Стеклянные и безжизненные.

— Дала ему?

Я жду. Всего, чего угодно. Истерики, пощечины, да хотя бы лжи. Но она молчит.

Не спорит. Не отнекивается.

Виновато молчит.

— Отвечай, блядь!

— Филипп, заткни его, иначе я прокляну Бушаровский род до пятого колена прямо сейчас, — верещит Рената.

— Буш, завязывай! Хватит на девушку орать!

— Отвечай! — сжимаю ее руку.

Полина подает охрипший голос:

— Ты упрекаешь меня в том, что сделал сам?

— То, что ты видела — неправда! Меня накачали! А ты сразу ноги раздвинула, да?

В ее глазах полыхнуло пламя, но сразу же умерло, затопленное слезами.

— Думаешь, я поверю? — усмехается зло.

— Если ты это сделала, я никогда не прощу тебя, поняла? — сучий подбородок дрожит, ноздри вот-вот лопнут.

— А я тебя. Убирайся вон, — цедит одними губами Полина.

— Дамиан! — Абрамов оттаскивает меня от ее кровати и выпихивает в коридор.

Надрывно дышу и отпихиваю от себя Фила:

— Хватит за мной таскаться!

— Да щас, ага. Ты ж больной придурок!

— Тебе изменяли? То-то же!

Окончательно трезвею, если можно так назвать мое состояние. Голова едет, но не критично. А лучше бы крыло, в реальности слишком тошно.

С трудом сдерживаюсь, сжимая кулаки до боли от поганого осознания.

С красной пеленой в глазах иду разыскивать Яна.

Долго искать не приходится — эта сука прохлаждается, прячась от дождя на колоннаде, сидя на перекладине в окружении пары знакомых.

— Сюда иди… — рявкаю, перекрикивая ливень.

Ян улыбается и стартует мне навстречу:

— О, дружочек, вернулся поболта…

Договорить ему не удается, потому что я с размаху сношу его довольное ебало.

30. Полина

— Милашка… — не тактильная Рената сгребает меня в объятия. — Ну, тише…

Я уже прорыдала ей всю кровать и вчерашнюю клубную одежду, а теперь вот снова подкатывает.

— Почему ты не сказала ему, что ничего не было? Он же чуть не помер на месте…

— А он не заслуживает! — выкрикиваю.

Болючая картинка до сих пор стоит в глазах. Голые бедра Малиновской, его руки поверх, уединенная комната, ее мерзкая ухмылка.

— Что-то хрень какая-то… Он же как пёс за тобой таскается. Да не полез бы он на эту тщедушную!

Илона не тщедушная. Она стройная и сексуальная. Он делал это с ней много раз, что мешало сделать еще один. Тем более пьяному.

— Но еще больше меня Ян выбесил. Наплёл Бушару, получатеся.

— За что он так со мной? — вытираю щеку рукавом.

— Не с тобой, а с Дамианом. У них вечная гонка была… Или не с Дамианом? — она прикладывает руку к подбородку.

— А я — разменная монета?

Рената поджимает губы и гладит меня спине.

Ян!

Вчера он был таким деликатным и поддерживающим…

— Приехали, Поль. Но, если хочешь, я побуду с тобой, — произнес он сочувственно.

— Я лучше пойду… — промямлила я, невыносимо, что мой позор видел кто-то еще.

— Твои эмоции — это нормально, мне тоже изменяли. Хреновее ничего не чувствовал, — он откинул голову на спинку, глядя в потолок машины.

— Маша?

— Да, а главное — с кем? — выплюнул он. — Не знал бы лично, не поверил бы.

Он не собирался обличать ее, говорил сам с собой и выглядел очень расстроенным.

— Скажи, эта боль когда-то проходит? — разоткровенничалась я.

Сердце рассыпалось вдребезги, и я не особо разбирала, о чем следует говорить.

— Да, Поль, какие наши годы, — он улыбнулся по-доброму и взял мою руку. — Даже, если кажется, что мир рухнул. Нужно просто построить новый. Лучше.

Я сглатывала слезы и кивала,