Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

домой к японской художнице, которая жила рядом с Центральным парком, и взяла меня с собой. Она хотела оставить швейцару записку для своей старой подруги. «Мне очень жаль, что так случилось с твоим мужем, – написала она. – Надеюсь, ты нашла дочку».

* * *

Спустя два года после того, как мужа японской художницы убили, она записала песню «Wake up»[30]. Это песня о том, как начать всё сначала и не бояться принять любовь и добро мира.

за кулисами

Я наконец увидела Й., когда уже училась в университете. Это случилось в марте 1996 года, и шар-баба снесла наш дом, окончательно взорвав брак моих родителей. Й. недавно выпустила свой первый после возвращения на сцену альбом и отправилась в турне по многим городам, в частности выступила в Торонто с коротким концертом – при полном аншлаге.

После концерта я болтала с ударником у грязноватой стойки бара, и тут моя подруга сказала ему невзначай, что моя мать дружила с японской художницей. Ударник попросил нас обождать минутку и скрылся. Вернувшись, он помахал нам: Пошли.

Через несколько минут я сидела с Й. в маленьком артистическом фойе за кулисами. Ее окружал ореол бурлящей энергии, но когда я присела на колени рядом с ее ногами, она притихла. Она взяла меня за руки и склонила голову передо мной, словно в благословении. «Передай маме, что я так и не нашла нашу дочку», – сказала она.

Взгляд ее был ласковым и приветливым, она сказала, что у меня хорошее лицо, и стала рассказывать мне о том, как моя мать хотела удочерить ее девочку. «Я занималась искусством и едва сводила концы с концами… Я была уверена, что у твоих папы с мамой не может быть собственного ребенка». Твои родители, пояснила она, много лет пытались зачать. И когда им это наконец удалось… «Твоя мама назвала тебя в память о моей дочери».

Я аккуратно высвободила свои руки, мне вдруг стало жарко в шерстяном дафлкоте. В ту минуту я понятия не имела, что была другая девочка, которой моей маме очень недоставало, и что эта ее любовь отразилась в моем имени.

Если Й. и заметила, сколь сильное волнение вызвали у меня ее слова, то и виду не подала. Может, и заметила. Только я подумала, что наш разговор закончен, она вздохнула и указала на мой живот. «Онака-га сукимасита ка?»[31] – спросила она. Я кивнула.

В ресторане, в компании еще человек десяти, я почувствовала, что она, вежливо кивая в знак согласия с чем-то, наблюдает за мной с другого конца большого стола. Казалось – возможно, утомленная условиями турне, – в течение вечера она всё больше погружается в свои мысли и замыкается в себе. Одно за другим приносили блюда с итальянской едой. Ешь, – показала она мне жестом, напомнив тем самым азиатских мамочек и тетушек, которые в неловкие моменты, когда от разговоров становится только хуже, всегда подсовывают еду.

Я ела всё, что давали, объедалась и слушала, о чем говорили вокруг. Мои родители годами безуспешно пытались родить ребенка. Это была тайна. В то время я не позволяла себе это знать. К концу ужина я постаралась отвлечься от этой мысли и включилась в общее веселье на вечеринке в отеле.

зависть

Итак, причины маминой зависти я оценивала неверно – или упрощала. Много лет я считала, что дело в счастливом браке японской художницы. В ее славе. В таланте скандально известной звезды. В богатстве. Я считала, что в Й. маму возмущает готовность с каскадерской ловкостью прорываться сквозь огонь публичных насмешек. Я считала, что при других обстоятельствах их дружба продлилась бы дольше. Может, этого и следовало ожидать – крушения любви подруг, которых не полюбила внешняя культура.

Больше всего мама, если ее спрашивали, сердилась на то, что ее подруга брала, брала и ничего не давала. По маминому мнению, Й. из-за своих артистических амбиций выработала жесткий, не материнский характер. Она стала слишком самодостаточной.

Когда дочь Й. похитили, моя мама глубоко сочувствовала своей подруге. Она ни словом не обмолвилась о карме или наказании за грехи. Лишь однажды, когда ей показалось, что я чересчур восхищаюсь творчеством Й., она заявила, что, мол, не хотела, вот и потеряла дочку.

Чего не хотела, мам?

Мамина зависть имела много уровней и подпитывалась ее ощущением собственной несостоятельности, однако были и более простые причины. С маминой точки зрения, японская художница обладала тем, чего мама хотела больше всего на свете. Той самой дочерью. Не маминой.

* * *

Лишь много лет спустя, примеряя имена для моего первенца, я подумала о странном выборе имени, обремененного воспоминаниями и сравнениями; имени сродни одежде с чужого плеча. Я гадала, выросла ли моя тезка счастливой и независимой, нашла ли свой путь в жизни. Знаю, что в конце 1990-х она воссоединилась со своей матерью, а чуть позже, чтобы дать знать моей маме, что она в целости и невредимости, пообщалась и с ней тоже.

Недолгие поиски в интернете навели меня на творческую декларацию дочери – комментарий к исландской инсталляции из одиннадцати выщербленных керамических шаров: «Мои фигуры – это разрывающиеся от мыслей головы, которые вместе с тем отстаивают свою идентичность. Это вагины и утробы, прекрасные в своей свободе и в своей скрытности. В последнее время меня стала больше интересовать моя собственная история. Хотим мы того или нет, прошлое себя обнаружит».

сенсация

Мы сидели все вместе за кухонным столом, в открытую дверь дуло. Мы рисовали тушью, сильный порыв ветра вдруг опрокинул очень маленькую и узкую чернильницу, и по рулону белой бумаги побежал длинный, косой синий след. Какое-то время мы безучастно наблюдали за тем, как тушь красиво растекается в лужицу с плавными контурами, и лишь затем я вернула чернильницу на место. Мне было трудно смотреть маме в глаза. Она сидела немножко боком, повернув голову, – не хотела встретить мой взгляд. Она всё еще сердилась на меня за то, что я уехала и бросила ее, хотя прямо мне этого не сказала бы.

Я отлично понимаю, когда она волнуется, потому что она любит вываливать мне на голову «правдивые» новости, когда я меньше всего готова и наиболее беззащитна.

– Я хочу кое-что тебе сказать, – произнесла она неожиданно прямо и энергично.

Я напряглась.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – повторила она, на этот раз более напористо. – Он хотел, чтобы я от тебя избавилась. Дал мне денег и сказал: