Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

как смирилась с ее загадочными обещаниями, в частности с тем, что она по самым разным поводам обещала спрятать меня в пещере, если возникнет такая необходимость, – как в «Звуках музыки», когда монахини прячут от нацистов фон Траппов в погребе аббатства. Я могла удивиться, представляя себе, как она увозит меня в аббатство, но ни разу не задала ей вопрос: Какая еще пещера? Какие нацисты?

– Стало быть, он остался в качестве живого щита, – тупо отозвалась я. – Чтобы защищать меня от мамы.

Если всё так и было, стоила ли игра свеч?

* * *

Это был нелегкий рассказ – про то, как мой белый отец пришел мне на помощь, как он всегда желал мне больше любви, чтобы я больше любила маму, чтобы была свободной и сильной, чтобы реализовала свои возможности, в то время как моя мать, лишенная возможности жить в более благоприятных условиях, зачастую желала мне меньшего.

Однако насчет связи между моими родителями Дж. была не совсем права. Я бы даже сказала, совсем не права. Даже если их союз держался на лжи, в их отношениях сохранялась тенденция к преданности – на уровне самых простых обязательств не отступаться и не отворачиваться друг от друга. Это было не то, во что я, их дитя, хотела бы верить. На самом деле я склонна думать, что без такой установки жизнь была бы проще. Но я ее видела.

Маме не всегда нравилась наша с папой близость. В последние годы его жизни, особенно когда метастазы, в конце концов убившие его, отняли у него силы, она часто спрашивала, почему я всегда на его стороне. Почему я так переживаю из-за того, что с ним случилось. Как ты можешь быть за него, если он меня предал? Но после его смерти, когда я раскрыла их тайну, ее злость улетучилась. Чуя, что мое отношение к папе под угрозой, она принялась шлифовать и полировать его память. Он отпустила свои обиды в тот самый миг, когда могла бы начать демонизировать его и убеждать меня, что он вынудил ее вступить с ней в сговор и даже спланировал их общий обман.

Не суди его, – сказала она. – Он тебя любил. Он всегда хотел, чтобы ты была в безопасности. Говоря о нашем взаимном влиянии друг на друга, она использовала такие слова, как прекрасный дар. Она не раз рассказывала, как он спас меня в младенчестве – забрал меня из Клиники тропических болезней, где меня по ошибке лечили от малярии и лучше мне не становилось. Он спас тебе жизнь, – говорила она. – Он спас тебе жизнь!

Они защищали друг друга. В отсутствие супружеской верности сохраняли преданность – ту, что, вероятно, только и возможна при обоюдных изменах.

* * *

Мы всё еще сидели в кафе. Дж. как бы отгородилась стеной холода, но я почувствовала, что, когда она заметила мой удрученный вид, стена немножко подтаяла. Дж. сделала паузу и спросила, очень заботливо: «Вы хорошо себя чувствуете?»

Я подняла глаза и отметила, испытав легкое восхищение, как безупречно она выглядит, сидя со сложенными на коленях руками: стрижка с окрашиванием только что из салона, ровный голос, все эмоции строго под контролем – ничего общего с моей мамой. Интересно, что она знала о моей матери, помимо того, что та была «женой Майкла»? Я подумала о двух женщинах, имевших друг о друге лишь самое общее представление, о том, как нелегко было каждой из них понять нужды и желания соперницы.

Я ощущала тепло в ее голосе, но сама оставалась в кольце осторожности. Может, я чувствовала себя немножко униженной. Я не понимала, как относиться к малознакомой женщине, хранительнице наших тайн, которая на протяжении стольких лет знала массу подробностей моей личной жизни и, наверное, поскольку мамина память распадалась на фрагменты и рассыпалась в пыль, – была моим последним проводником к семейной памяти.

Я понимала, что пожалею, если уйду, но попрощалась с облегчением.

* * *

В тот день я встречалась за ланчем с двумя близкими подругами. Я попыталась пересказать им то, что узнала, но в мыслях и чувствах у меня царили разброд и шатание. Сбивчиво рассказала о только что прочитанной книге, герой которой, бывший спичрайтер Барака Обамы, рос с эмоционально неуравновешенной матерью, склонной к манипулированию людьми; он тоже, будучи уже взрослым, узнал, что его папа – не его биологический отец. Как это знакомо – описание приступов неистовой злобы его матери, психологический хаос, его собственная подавленная злость, все эти случаи, когда он вынужден был ее скрывать, потому что всё пространство уже занял жуткий гнев его матери… Не знаю, сказала я подругам, смогу ли теперь хотя бы взглянуть на свою мать. Когда я это проговорила, одна из них посоветовала установить границы, прямо сейчас, а другая лишь покачала головой и тихо сказала: Не получится.

Она оказалась права. Границы никогда не были маминой любимой темой. И потом, мы давно миновали эту стадию.

вода течет

水に流す – говорит мама. «Мидзу-ни нагасу. Ты знаешь, что это означает?» – спрашивает она.

Да. Я повторяю: Мидзу-ни нагасу.

Вода течет. Пусть река уносит всё ненужное.

* * *

Я разглядываю одежду в мамином шкафу, перебираю ее сложенные свитера, ищу что-нибудь, в чем можно было бы поехать домой на велосипеде в ветреную погоду. Мое, мое, мое, – говорит она.

Думаю, не столько из чувства собственности, сколько ради того, чтобы держать всё под контролем. Каждое утро она развешивает на плечиках в гардеробе свои мысли.

– Тебе нужно всё прицепить, – говорит она и демонстрирует мне затейливую систему растягивающихся пружинок, шнурков, крючков и бубенчиков, с помощью которых ее вещи зафиксированы в сумке.

– Полезный совет, мам.

Ей нравится, когда я изображаю неприспособленную к жизни, но послушную дочку. С недавних пор она полюбила предварять свои советы «пробуждающими» сентенциями. Скажем,

Проснись:

Это мир белых.

Английский – язык денег.

Мужчинам не нравятся женщины с большой маткой.

Ничто не длится долго.

Не переусердствуй, а то оно погибнет.

– Что погибнет, мама?

– Растение. Хватит поливать. Оставь его в покое, оно знает, как ему расти.

– Я просто его подготавливаю. Мне надо уехать на пару недель.

Я снова в горах и иду в лес. Мы с моими студентами стоим среди высоких, качающихся вечнозеленых деревьев, а руководитель нашей медицинской прогулки[27] разливает чай в маленькие чашечки. Я волнуюсь за маму, но знаю также, что она присоединилась к огромной, непохожей на другие семьи,