Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

– Entre nous[26], – наконец произнесла она. – Мне бы не хотелось, чтобы вы перенесли всё это на бумагу.

– Да, конечно, – тут же ответила я.

И она начала рассказывать то, что мне следовало услышать, но не следовало воспроизводить. Она сказала, что познакомилась с моим отцом на работе, вскоре после того, как 28 сентября 1972 года приехала в Лондон, «в тот день, когда Пол Хендерсон забил победный гол в серии хоккейных матчей между сборными Канады и СССР». О нескольких проведенных вместе годах она мало что поведала, но дала ясно понять, что их пылкие поначалу отношения – ему было сорок два, а ей двадцать пять – довольно быстро перешли в долгую и теплую дружбу.

Мой отец, подтвердила она, знал, что я не его ребенок, он рассказывал ей, как моя мать сообщила ему по телефону о своей беременности, когда он был во Вьетнаме. Она говорила, а я заметила за собой, что сижу и киваю, точно китайский болванчик, повторяя: а-а, а-а, а-а… наконец-то нашлись ниточки. Дж. стала первой, кто подтвердил мне, что знал и, возможно, чувствовал мой папа. Факт тем более примечательный, что моему папе несвойственно было с кем-либо так откровенничать. Она занимала особое положение.

Я спросила, не задумывался ли он о том, что, может быть, стоит открыть мне истину, и она ответила, что его терзали сомнения. «Мы обсуждали это каждые несколько лет, и каждый раз он решал, что момент неподходящий». Они – мой папа и его тайная конфидентка – пришли к выводу, что иногда гуманнее не раскрывать тайну.

Сиссела Бок в книге «Тайны: Об этике умалчивания и откровений» пишет, что тайны могут повлечь за собой как выгоды, так и страдания:

Насколько могут быть смешаны уровни секретности и откровенности, хорошо показывает миф о ящике Пандоры. Это одна из многих историй о бедах, настигающих тех, кто делает тайное явным и таким образом выпускает опасные силы на волю из темноты и тишины, где им надлежит оставаться. Другие мифы повествуют о тех тайнах, разрушительная сила которых сохраняется до тех пор, пока их не раскроют. Их злую энергию можно подавить, лишь проникнув под их завесу.

В различии между страданиями и выгодами не учитывается суровая правда: не всегда знаешь, что произойдет после того, как тайна будет раскрыта. Пагубные на первый взгляд последствия могут на поверку оказаться благоприятными. И наоборот. Мой папа был человеком вдумчивым, который оценивал степень контроля и уровень мастерства пилота. Он бы проанализировал физику своей тайны – расстояние до земли, скорость падения. Если бы была вероятность жесткой посадки, он покачал бы головой и заволновался бы, что я стану осуждать маму, что наши и так хрупкие связи могут совсем оборваться.

Я заметила, что Дж. смотрит на меня. Она повторила свой вопрос.

– Вам стало легче?

Я тоже посмотрела на нее.

– Вам стало легче оттого, что вы всё это узнали? – снова спросила она.

– Пожалуй, да.

Дж. осторожно улыбнулась и отвела глаза. Я видела, что ей неловко, хотя она и отнеслась ко мне с сочувствием. Как мне могло не стать легче? Я погрузилась в квест, бродила по эмоциональным полям папиной жизни. Она владела нужными мне документами – теми, что папа предпочитал скрывать. Его тайная связь с Дж. – не самое главное. Она была папиной сообщницей. Эта связь меня несколько шокировала и в определенном смысле оставила за бортом.

– Я могу вам еще что-то рассказать? – спросила она.

В ее тоне слышалась категоричность, отчего я поняла, что, как только мы выйдем из кафе, я ее больше не увижу. Что еще мне нужно было узнать?

– Мне не дает покоя одна мысль, – сказала я. – Как вы думаете, что удерживало их вместе?

Папа много раз говорил мне, что у них с мамой была трудная любовь, однако ни разу толком не объяснил характер их связи – столь неуловимой, что я не могу припомнить даже самого незначительного проявления на людях симпатии моих родителей друг к другу. Ни объятий, ни слов любви. Или я плохо помню, как менялись их отношения? Я подумала о сильной струе воды из крана, когда мама по утрам наполняла чайник для папиного любимого растворимого кофе. О рубашках из мягкого хлопка, которые она обычно ему покупала. О быстром жесте обожания, каким поправлялась соскользнувшая с плеч шаль. Маленькие, особые признаки нежности.

Что их удерживало? Я хотела услышать мнение Дж. Сентиментальность, вина, тоска по ушедшей матери?

– Ну, я думаю, ваш отец искренне заботился о вашей матери, – сказала она.

– Да.

– Но.

Вот, сейчас, – подумала я.

Следующие ее слова пошатнули многое из того, что я к тому моменту для себя установила. Когда я была маленькая, объяснила она, мой отец уходил на какое-то время, но бесконечный поток маминых угроз неизменно возвращал его обратно – в частности, мама грозилась рассказать мне правду, когда я подрасту и буду способна всё понять. Не один раз я становилась орудием, которое расчехлялось, стоило папе не угодить маме или не сделать того, что она от него хотела. Иными словами, тайна не лежала под спудом. Она проходила по всему дому – мощный электрический провод для регулировки звука и управления.

– Но и она пыталась уйти от него, – наконец произнесла я. – И говорила, что при каждой такой попытке он тащил ее назад…

– Потому что он опасался вас потерять. И что вы останетесь одна. С вашей матерью.

То, что открыла мне Дж., заставило меня примолкнуть. Я слышала, как она отпила кофе, как сглотнула, как тихонько звякнула о блюдечко чашка. У меня не было причин ей не верить. Я знала, что мама не скупилась на угрозы. У меня в памяти всплыла картинка с квадратным кожаным чемоданом – мама всегда держала его упакованным и говорила мне прямо и косвенно: если ты не будешь мне хорошей дочкой, я от тебя уеду и вернусь в Японию. Когда я ее огорчала или чересчур агрессивно с ней спорила, когда ей казалось, что материнство дается ей слишком тяжело, когда в ней закипала злость на судьбу – во всех таких случаях она прибегала к этой угрозе. В конце концов я научилась понимать истинное значение уложенного чемодана: я хочу домой. Но в детстве я просто смирилась с тем, что любовь непостоянна и ее объем меняется. Пусть мама грозится – это нормально. Точно так же