Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

и листья папоротника перед самым пиком их цветения. Я помню, как выстилала страницы облетевшими под ветром мелкими цветочками и воображала, как растения шуршат и растут меж страниц – ждут, когда книга закроется и они вырвутся на свободу. Я знала, что рано или поздно они прорастут. Цветок, который, склонив головку, ловит момент, чтобы нас удивить, мертвым не назовешь; в книге, которая всякий раз выдает нам новые сокровища, не может быть застоя.

Я плакала, стоя в больничном коридоре, и не могла успокоиться. Я оперлась на стену, стараясь обрести достаточную устойчивость, чтобы объяснить, в чем дело. «Просто, просто…» Но не в силах была выговорить ни слова. В конце концов медсестра кивнула и сказала: «Знаю, знаю. Просто, когда вы уже прошли этот путь с одним из родителей и от мысли о том, что всё повторится, душа уходит в пятки, ужасно тяжело смириться с тем, что всё плохо».

* * *

Деменция – это болезненная эрозия. Процесс может протекать медленно, но его не остановить и не повернуть вспять. Папа эродировать не хотел, поэтому уклонялся от обследований, сколько мог. Когда же наконец были получены результаты его МРТ, врачи изумились, как долго он умудрялся скрывать потерю памяти, – что свидетельствовало как о пластичности мозга, так и об изворотливости и невероятно сильной воле человека, который привык сам прокладывать себе путь. Упертый мужик, – как выразился один из докторов. Когда стали известны новости о папином диагнозе, пошли разговоры о «свергнутом титане». Для многих его коллег и знакомых невыносимо было видеть, как он уходит этой дорогой, как забывает свои прекрасные слова, и они инсценировали собственный уход, что в некотором смысле выглядело еще более жестоко и трагично. Рядом с ним осталась горстка друзей, и мы им очень благодарны. Даже в самом остром периоде болезни, когда его «публичное я» практически исчезло, папа четко сознавал, кто приходит и кто уходит.

Возможно, разрушение идет постепенно, но кое-какие вехи есть. Я понимала, насколько ясно он мыслит, и терпеть не могла, когда при нем говорили и называли его имя так, будто его нет, когда без всякой нужды начинали разговаривать громче или тише. ПОРА КУШАТЬ, ДА, МАЙКЛ? Папа, седой и огромный, как скала, неизменно отвечал с удивленным выражением лица: Что это все так разорались?

Но сейчас, желая защитить маму и ее личность, я испытывала другие чувства. Я всю жизнь наблюдала, сколь неуверенно она воспринимала происходящее, как продавцы в магазинах не скрывали своего нетерпения и люди обращались с ней будто с глухой или слабоумной, а то и в упор ее не видели. Ей приходилось сталкиваться с откровенными насмешками («ах да, не понимать по-ангрийски»[22]) и даже получать грубый отказ. Я боялась, что этот диагноз даст дополнительный повод отмахнуться от нее, словно от недееспособной. Если тебя и раньше считали человеком маленьким, а теперь принижают еще больше, можно и вовсе ужаться до нуля. Я просто хотела ее защитить, и больше ничего. Когда мне всё-таки удалось всё это проговорить, медсестра прикусила нижнюю губу и кивнула.

Она уже и сама пустила слезу и, словно фокусник, одну за другой вытягивала салфетки из коробки. Я высморкалась. Она тоже. Я не могла оценить глубины ее сочувствия. Мы на минуту замолкли. Потом она сказала, что ее тронула не уникальность моей истории, а ее обыденность. Что она стала медсестрой вслед за своей бабушкой-иммигранткой и матерью, что у бабушки был рак груди, что бабушка боролась с системой здравоохранения и подала внучке пример чисто человеческой заботы медсестры о тех, чья жизнь протекает на низших социальных ступенях. «Хотела бы я предложить вам рому. Давайте я принесу нам сок?»

Неудивительно, что, как я узнала впоследствии, она получила премию за свою доброту. Увидав ее имя в списке награжденных, я подумала, что в этом мире с его регулярными авариями должно быть больше премий за доброту. Должно быть больше людей, чья работа – пересобирать и сохранять в целости вещи и людей.

Я ждала, когда вернется медсестра, и слушала, что происходит за дверью кабинета. Мама деловито отвечала на вопросы врача и ординаторов. О своем диагнозе она то ли забыла, то ли предпочитала не думать. Рассказывала им о своих занятиях на курсах парикмахеров.

Я слышала, что ничего больше им не удалось зафиксировать. Я представляла себе, как они на нее смотрят – словно на чокнутую мошенницу, симулирующую потерю памяти. Спонтанные ассоциации, странные повторы – было ли всё это клиническими симптомами?

– Наверно, вам было нелегко в детстве, – сказала медсестра, подавая мне пластиковую чашку с соком. – Я имею в виду, потому что, кажется, вашей маме не хватает…

Она осеклась.

– Тормозов? – с улыбкой предположила я. – Логики? Уступчивости?

– Ага, – улыбнулась она, – всего этого.

* * *

По коридору медленно шел мужчина с ходунками. На нем был свитер с эмблемой «Montreal Canadiens», и он остановился пожелать нам всего хорошего. У него была больная правая нога, но в целом он выглядел вполне нормально.

– Мне девяносто лет. Я стар и туп. Стар, стар, стар.

– Стар и мудр, – подпела ему медсестра.

* * *

Слезы полились снова. Мне еще нужно кое-что выведать у мамы, объяснила я медсестре. Истории. Важные.

Вот было бы здорово, если бы память мигрировала от мамы ко мне, будто сплошная, однородная стая птиц. Но сейчас птицы не могли прилететь, сейчас в их стае образовалась брешь, и они не могли выбрать дерево, куда сесть, бесцельно перелетали к одному, потом к другому и снова возвращались. Вовремя и не вовремя.

* * *

Папа в тот год, когда ему поставили этот диагноз, очень переживал из-за потери памяти и рассматривал это как форму прогрессирующей амнезии. «У меня в голове всё плавится», – часто говорил он мне. Нередко я, видя его смущение и мужество, вынуждена была скрывать слезы. Он чувствовал, что теряет жизненно важную логическую нить, которая определяла его как личность. Ломались устоявшиеся схемы. В строительстве вербальных лесов он полагался на нас. Он прищелкивал пальцами и тихонько теребил ткань брюк, словно хотел добыть нужные построения. Он всё время пытался сложить стройную историю своей жизни, с помощью закономерных и достойных соединений заново пересобрать себя.

Только в последние его годы я видела, что он расслабился и смирился с постепенным размыванием границ своего мира. Как и у отца в стихотворении Рэймонда Энтробуса «Деменция», его болезнь превратилась в «синдром нежности», при котором «сложный человек становился проще». Он