Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

Анне – девяносто четыре. Они не говорили он прожил долгую жизнь и не морщили лоб от жалости. «Ты достаточно сильна», – просто сказала Анна, а Рут, прикоснувшись к краю моей блузки, рассказала про еврейский траурный обряд крия. Скончавшись, объяснила она, мой отец станет хорошим предком. «Ты была с ним добра, – сказала она. – Это навело меня на воспоминания о моем отце». Прежде чем я успела что-либо спросить, она слегка всплакнула и добавила: «Пятьдесят два года. Столько лет назад он ушел».

Через два дня, закопавшись в похоронной бюрократии и идя на поводу у своей прихоти, я заказала в интернете десять старинных аптечных флаконов – тех, что нашлись в той части Англии, которую сильно бомбили во время Второй мировой войны и где прошло папино детство. На фотографиях они выглядели убедительно, словно их, покрытые сажей, только что извлекли из-под руин, оставшихся после немецких налетов.

Приехала небольшая коробка с щербатыми флаконами синего стекла. Странными, с пузырьками воздуха, цвета летнего моря, набегающих волн. Я расставила их так, как, на мой взгляд, папе понравилось бы. Он поддерживал в своем жилище порядок, как в храме, и располагал все вещи так, чтобы создать умиротворяющую атмосферу спокойствия и согласия. Одна из моих близких подруг поставила в бутылочки цветы.

Дитя войны, папа видел цветущие заросли кипрея среди торчащих каменных стен, в разломах рухнувших домов. Он видел, что́ может вырасти из опустевшей земли, знал, что опасные места тоже бывают живописными. Он писал о «полях бомбежек», покрытых коврами из дикорастущих цветов. Что еще может цветок, кроме как вырасти вновь?

Не в его характере было разглагольствовать о цветах как доказательстве вечного движения планеты и свойства жизни возрождаться. По моему убеждению, он пытался сообщить мне нечто более сложное – что, даже если ничего не восстанавливать, самый активный рост иногда происходит на самом больном месте.

* * *

Когда он умер, мне не хотелось выслушивать пустопорожние речи о надежде и длинные рассказы о собственных связанных со смертью впечатлениях. Но мне нравились короткие и практичные замечания («хорошо бы сходить на массаж»), эксцентрично откровенная мудрость пожилых дам, жизнеутверждающие детские выходки. Нравились самые малые крохи ранее неизвестных сведений о моем отце – я рада была услышать что угодно новое, получить любую новую фотографию.

Я была рада – и очень признательна – моей близкой подруге Н., заботливой и внимательной, которая, угадывая, когда моя душа вот-вот захлопнется, оставляла мне суп, зачастую вместе с какой-нибудь своей великолепной картиной. Имея многолетний опыт наблюдений за моим поведением, она телепатически рассчитывала время и всегда точно знала, когда примчаться со своей красотой и бульоном. Ровно в тот момент, когда я готова была затворить железные ставни, мне поступал звонок или смс: супчику?

Я была рада теплому участию и дружеской поддержке моего миньяна[21] – моих друзей Р., Б., М., С., К., К., Дж., М., Н. и Г., тоже потерявших отцов. И еще одной подруге, заявившей со смехом: Не торопи конец этого этапа твоей жизни, мало ли что будет потом?!

Мне нравилась иллюзия расплывчатости – дни, разговоры, лица вдруг становились как бы нечеткими, растворялись в тумане. «У тебя бывает так, что всё кажется размытым? – спросила я знакомую, чье лицо в тот момент напоминало облако в виде человека. – Не в смысле помутнения зрения. Я имею в виду всё неопределенное, скругленное, метафизически несфокусированное», – пояснила я.

«Нет, – вежливо ответила она. – Вроде нет».

Это не было неприятным ощущением. Как будто позвали Герхарда Рихтера, чтобы он благотворным шпателем размазал всё, что казалось несущественным.

ложка

Когда мы паковали вещи в папиной квартире, пришла Анна – поговорить со мной. Анна не знала моего отца в ту пору, когда его разум ни на минуту не прекращал своей деятельности, – она видела человека, который часто сидел, погрузившись в афатическое молчание, и созерцал происходящее вокруг. Но она хотела мне что-то рассказать.

С нелицеприятной прямотой она поведала мне, что кое-кто из белых жителей осуждал моего отца за то, что он взял жену «не своей расы». «Кое-кто интересовался, почему ты так похожа на азиатку и почти не похожа на своего отца. Я посоветовала им заняться своими проблемами».

Кроме того, Анна сказала, что как-то раз мой папа, подписывая петицию городским властям об устройстве парковки для скорой помощи за пределами жилого комплекса, вместо ручки взял ложку.

Она ушла, и я снова стала разбираться в папиных книгах. Я посмотрела на его кресло и вспомнила, как однажды он озадаченно уставился на свою покачивающуюся коленку – его ли это нога? Я посмотрела на его гардероб и вспомнила, как он пытался расплатиться со мной за апельсиновый сок, который я ему купила, но вместо бумажника принес две сложенные майки и выдал их мне со словами: «Этого должно хватить».

Какое всё это имело значение? Так уж важно было ложке, что она не ручка?

Я подумала обо всех тех случаях в саду или столовой, когда он, сияя от счастья, представлял меня всем подряд: «Моя дочь. Это моя дочь». Он никак не мог остановиться. Я подумала об одной женщине из этого дома, которая иногда принимала меня за свое родное дитя, точно так же как садовую шпалеру – за своего знакомого, желая ей «всего самого хорошего». Когда она в лифте тянулась к моей руке, я оглядывалась, пока в один прекрасный день не взяла ее за руку и не начала вместе с ней объявлять вслух этажи, пока мы не добрались до первого. Не стоит вносить ясность, даже если мать держит за руку чужую дочку. Порой семья – это всего лишь приближение, некая форма в вашей душе.

Я думала о своем отце, о том, как он взял ложку вместо ручки и не извинился, лишь посмотрел, как она звякнула об пол; обо всех его ошибках, обо всех сбоях в сознании, о его желчности и злоупотреблении своим положением, о неверно понятом запредельном реализме, о его любви.

петля

Капризничать не буду, но я привыкла к тому, что у меня один отец, потом их оказалось два, а теперь вообще ни одного. Тот, которого я никогда не видела, скончался в 2002 году в Португалии. Из четверых его живых детей, о которых было известно, на похороны пришли только двое. Его похоронили в мавзолее на кладбище, расположенном на южном побережье Алгарве. Как мне говорили, гробница просторная, внутри можно