Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир

Для меня он жил и умер, нашелся и ушел одновременно, вместе с моим открытием. Не было ни личных вещей, чтобы разбираться с ними, ни рассказов или сувениров с историей – только несколько старых фотографий и коротких, путаных обрывков видео, которые мне прислал мой старший брат. Чтобы ты представляла себе, как он ездил.

Я пересмотрела видеозаписи бесчисленное множество раз. В одной из них гоночный автомобиль несется по извилистому шоссе в сельской местности. Мой отец, выжимая акселератор, с ревом рассекает пространство. Я так и вижу его глаза, которые следят за поворотами и смазанной зеленой полосой пролетающих мимо деревьев. Я пыталась понять, как он физически ощущал бешеную скорость, каково это – игнорировать риск, постоянно нарываться на опасность, – и тем самым стать ближе к нему, к несущемуся по дороге призраку отца. Видео снято без звука, но я мысленно слышала визг, свист, мягкое шипение.

В другом эпизоде он предстает невысоким красивым мужчиной в темных очках, который прогуливается, сцепив руки за спиной. Модный галстук, белая рубашка в круглом вырезе темного джемпера. Я впитываю это всё – спортивность этого человека, чаплинскую походочку отца в неровном освещении. Похоже, он где-то на ферме, на природе. Вот он поправляет воротничок – незаметно, специфическим жестом, – и хотя старается не смотреть в камеру, я представляю себе, как он охорашивается, понимая, что когда-нибудь его дочь будет разглядывать его и выискивать мельчайшие крохи и следы того, что, возможно, она пропустила.

Еще один фрагмент кинохроники Pathé – на этот раз бесконечные гонки по участку шоссе. Спортивный автомобиль – Cooper Climax T45, предназначенный для тех, кто в движении чувствует себя более уверенно, для полета вперед. Поначалу это зрелище меня успокаивает, а потом я начинаю волноваться. Управление гоночной машиной – занятие чрезвычайно опасное, требующее строжайшего контроля. Я готова к резкому визгу и аварии. Я прочла, что в 1960 году на Гран-при Италии из-за отказавших на повороте тормозов мой отец разбился в первом же заезде. Тогда Монца славилась своими смертельными виражами с креном. На Гран-при Макао, в 1962 году, он также потерпел аварию в самом начале гонки. В 1963-м, на Гран-при в Японии, финишировал третьим, из чего я делаю вывод, что он поправился. Глядя на машину, которая летит по кругу с головокружительной скоростью, я не слышу ничего, я никогда не слышала такого громкого ничего. У меня перехватывает дыхание. В конце каждого эпизода я выдыхаю, нажимаю PLAY, и он снова несется прочь, беззвучно и безостановочно. Речь отсутствует. Вот чего здесь не хватает – голоса, его голоса.

Мама в последнее время говорит, что он точно видел меня после моего рождения, и не один раз, встречаясь с ней у нее дома в Челси. Мне нечем подтвердить эти факты, но именно в такую версию мне хочется верить. Хочется верить потому, что таким образом я получаю заинтересованного во мне отца, который, возможно, ощутил какую-то потерю и сожаление, когда я покинула Англию, будучи слишком маленькой, чтобы сохранить воспоминания о нем.

Я требую от нее пояснений, но она ничего не говорит, ей нет дела до того, что усыновленный ребенок может испытывать не только любовь, но и обиду. «Ветер гуляет в самой глубине моего сердца», – так описывает это болезненное место Джеки Кей. Признание фактов вместе со мной – вот чего я хочу. Какого-то подтверждения их веса, чтобы мне больше не приходилось додумывать что-то самой.

Думал ли он иногда, что однажды мы сядем рядом и он скажет: «Теперь расскажи мне, что я упустил?»

«Ты помнишь, что он обо мне говорил?» – снова и снова спрашиваю я маму. Ходим по кругу.

В своем воображении я ссорюсь с призрачным отцом, хлопаю дверью, выдаю всё, на что способен несдержанный подросток. Сажусь рядом с ним и задаю все свои ужасные, жгучие вопросы. Разбиваю черный ящик его секретов. Затем прошу прощения; ибо на определенном уровне зародыш глубокой скрытности во мне согласуется с его желанием оставить в тени какую-то часть себя. На самом деле я хочу очень малого, самого банального разговора. Может быть, чуточку комплиментов. Я всего лишь хочу прожить с ним историю. Вновь и вновь я прокручиваю видео в надежде на то, что в один прекрасный день наши глаза встретятся, и гадаю, нет ли других тайных потомков, которые так же, как и я, усердно разыскивают его в архивах. Может быть, я увижу их в какой-то момент – когда новые родственники пойдут непрерывной чередой. «Невозможно сосчитать, сколько жизней вливается в нашу собственную жизнь», – пишет Джон Бёрджер в самом начале своих мемуаров, в которых прошлого гораздо больше, чем настоящего, и мертвые перемешаны с живыми. Я думаю о тайном терминале нежданной родни, о постоянном риске перевернуть всё вверх дном.

Мой первый отец навсегда останется неясной фигурой, однако я по-прежнему вижу его – он, призрак, летит на всех парах по узким загородным дорогам, неистовый и быстрый, то исчезает, то появляется вновь.

могила

Я пришла на могилу моего настоящего отца. Ни гробницы, ни мавзолея. Только плоская плита размером с большой ноутбук, вровень с землей. Спустя девять месяцев после папиной смерти всё еще казалось, что землю копали недавно, но вокруг камня выросла каемка из клевера, и белели несколько пушистых одуванчиков. Я вырыла ямку и посадила чабрец из нашего сада. Пошла к машине, где сидела мама, открыла багажник, наложила в подол юбки темные камни, которые привезла с собой, и вернулась к могиле. Небольшая кучка, чтобы удержать его душу на якоре. Опустила колени на траву и спросила его кое о чем важном. Рассказала ему, что проросло из его смерти, и увидела, что могила просит воды.

Я должна была сказать массу всего сразу – например, я по тебе скучаю, я тебя люблю, я пишу о тебе и я не отказалась бы от помощи. На последних словах я слегка ухмыльнулась – я знала, что папа поднял бы бровь и улыбнулся так, словно хотел сказать: «Ты просишь меня помочь с уроками даже сейчас, когда я удалился на покой».

Однажды, вспоминая свою работу военного корреспондента, папа сказал мне: «Иногда, чтобы сделать репортаж, надо похоронить свои чувства». В свое последнее десятилетие, когда его фильмы стали более личными, он сказал: «Иногда, чтобы показать чувства, надо похоронить факты». Мы