Любимая таю императора - Вера Ривер

Вера Ривер

Любимая таю императора

Первая встреча с..

Первая встреча с...

Украдкой слежу,

Тайна скользит меж теней —

Демона взгляд.

— Кого там принесло в такую непогодь, — цедит госпожа Мурасаки сквозь золотые зубы.

Странно, думаю я, как человек может одновременно зевать и ворчать. Но госпожа Мурасаки умеет.

В щели между сёдзи просачивается серый свет — не пойму, вечер это или рассвет.

Госпожа встает с циновки: сначала одно колено, потом другое, придерживаясь за низкий столик.

Слышу, как хрустят её суставы. Как шуршит подол юката о татами. Как капли дождя отсчитывают мгновения на черепице.

Вчера — или это было позавчера? — я считала эти капли. Досчитала до тысячи семисот тридцати двух и сбилась.

Может, господин Кана? Мой четверговый клиент.

Хотя сегодня вторник. Или среда? У него есть привычка — он всегда приносит с собой сушеных кальмаров в промасленной бумаге, жует их, пока раздевается. Хруст. Чавканье. Запах моря и соевого соуса, въевшийся в его пальцы навсегда.

Эти пальцы он потом заставляет меня целовать — каждый по отдельности, медленно, будто это какой-то ритуал очищения. Только наоборот.

Натягиваю рукав на лицо. Хлопок пахнет потом и дешевыми благовониями — госпожа Мурасаки покупает их у слепого монаха за углом.

Голоса в коридоре. Не Кана — слишком мелодично. Женский голос льется, как вода из бамбукового желоба в храмовом саду. Я была там однажды, в детстве.

Мужской голос глубже — в нем есть что-то от звука виолончели, которую я слышала из окон музыкальной школы.

Госпожа Мурасаки меняется мгновенно — её спина выпрямляется, в голосе появляется масло и мёд. Она становится другим человеком. Мы все здесь немного актёры.

Снова эти ночные визитёры, думаю я. Любовники, которые снимают комнату, чтобы шептаться и вздыхать за рисовой бумагой. Их стоны просачиваются сквозь стены.

Прошлой ночью — или это было на прошлой неделе? — я слушала, как женщина повторяла чье-то имя.

Такеши. Такеши. Такеши. Сто восемнадцать раз. Я считала.

Лучше, чем пальцы господина Кана. Хотя что может быть хуже? Разве что пальцы господина Ямаса, который торгует маринованной редькой. Но он приходит по понедельникам.

Шаги приближаются. Лёгкие — цок-цок деревянных гэта. Тяжелые — мужские ботинки западного образца. Кожа скрипит. Дорогая кожа.

И тут я вижу её.

Мир останавливается. Я перестаю дышать.

Нана Рэй. Я узнаю её, хотя никогда не видела вживую. Её лицо смотрит с гравюр в витринах. С вееров.

Белое лицо — белее, чем свежий тофу. Белее, чем первый снег. Брови выщипаны и нарисованы заново — два совершенных полумесяца тушью из сосновой сажи. Губы — капля крови на снегу.

В её волосах — целый сад из шпилек. Черепаховый панцирь. Коралл. Нефрит. Каждая стоит больше, чем я. Больше, чем моя жизнь.

Кимоно переливается, как чешуя золотой рыбы. На нём вышиты журавли, они кажутся живыми в мерцающем свете масляной лампы.

Она пахнет жасмином и чем-то ещё. Деньгами? Властью? Недосягаемостью?

Я пялюсь жадно. Рот открыла.

— Мики! — одергивает госпожа Мурасаки.

Падаю на колени. Лоб касается татами. Считаю удары сердца. Один. Два. Семнадцать. Сбиваюсь.

Что самая дорогая таю города делает в нашей дыре? В месте, где даже клопы ходят на цыпочках от стыда?

Дождь продолжает барабанить по крыше. Или это кровь стучит в висках? Тысяча семьсот тридцать три. Тысяча семьсот тридцать четыре.

Я всё ещё считаю.

Госпожа Мурасаки ведет их по коридору — шарк-шарк её таби по полу, который скрипит на седьмой и одиннадцатой половице. Я знаю каждый звук этого дома.

Мимо нашего крыла, где пахнет дешевой пудрой и вчерашним рисом. Мимо комнат с низкими потолками, где мы обычно принимаем — быстро, механично, считая пятна плесени на стенах.

Туда, в дальние покои. Те самые, с видом на засохший пруд, где карпы сдохли прошлым летом. Или позапрошлым.

Оттуда ничего не услышишь. Стены там толще. Госпожа Мурасаки говорит — из хорошего дерева, еще довоенного. Какой войны, она не уточняет.

Жаль. Нет, правда жаль.

Хотела бы я подслушать, как любится самая знаменитая таю города. Узнать, какие звуки она издает.

Стонет ли? Плачет? Смеется? Что шепчет в темноте?

Может, есть какой-то секрет — особенное движение бедрами, особенный изгиб спины, от которого мужчины теряют разум и выкладывают целые состояния за одну ночь?

Я же... Что я умею?

Лежать неподвижно, как дохлая рыба на прилавке. Считать минуты. Пока господин Кана сопит мне в шею — у него всегда заложен нос, хроническое, от сырости на складах.

Пока его пальцы — влажные, пахнущие ферментированными бобами — блуждают по моему телу, как слепые слизни.

Семь минут обычно. Иногда девять. Однажды было четырнадцать, но тогда он выпил лишнего.

Госпожа Мурасаки возвращается. На ходу вытирает руки о фартук — привычный жест. В складках у рта довольная морщинка. Значит, заплатили щедро. Может, даже авансом.

Она любит аванс. Говорит, что деньги вперед греют душу лучше сакэ.

Запирает дверь. Засов тяжелый, кованый. Поворачивается к нам. Мы сидим в общей комнате, сбившись в кучку, как воробьи под дождем.

— Сегодня не работаем, — роняет она, — По комнатам.

— Почему? — Юки не может молчать. Ей семнадцать. Или говорит, что семнадцать. Мы тут все врем про возраст. У нее есть эта дурацкая привычка задавать вопросы. — Дождь кончился, вечер только начался, клиенты...

— Твое дело — рот раскрывать по назначению, — обрывает хозяйка. Её голос меняется. Становится острым, режущим, как осколок разбитой чашки. — А не вопросы задавать.

Но я... я тоже не могу удержаться. Слова вылетают сами:

— Госпожа Мурасаки, эта женщина... она ведь та самая...

— Дура набитая, — шипит хозяйка. Золотые зубы блестят в полумраке. Два верхних, три нижних. Она гордится ими — говорит, заработала в молодости, когда еще была красивой. — Рот закрой, уши открой. Я спать иду. Спина ноет — к перемене погоды. А ты, Мики, дежуришь. Господа позовут — несешь что скажут. Сакэ, закуски, полотенца. Может, воду для омовения попросят. Ведешь себя как тень. Видишь — не видишь. Слышишь — не слышишь. Ясно?

Киваю. В горле ком.

— И не вздумай любопытничать, — добавляет она, уже уходя. Спина сутулая, левое плечо выше правого. — Знаешь, что бывает с любопытными кошками?

Девочки расползаются по углам, шушукаются. Томоко что-то шепчет Юки, та хихикает, прикрывая рот рукавом.

А я сижу. На той же циновке. В той же позе. Только теперь прислушиваюсь к тишине из дальнего