Дорогами серебряными, путями золотыми - Эмми Итяранта

Эмми Итяранта

Дорогами серебряными, путями золотыми

© Emmi Itäranta — «Roads of Silver, Paths of Gold» (2018)

Перевод — Анастасия Вий

Когда-то в лес приносили кости, закапывали у корней дерева и вешали на высокий сук медвежий череп. Его гладкие округлые глазницы смотрели туда, где рождается свет.

Никто больше не поёт старинные песни. Да и не заглядывает сюда никто в сиянии дня — только ночью, если приходит вообще. Но я по-прежнему здесь: несу дозор, отсчитывая мгновения до того часа, когда вновь придётся отправиться в путь.

На этот раз людей оказалось всего трое.

Двое младших выглядели так, словно мечтают оказаться как можно дальше. Старший же искал уединения. Он хотел поговорить со мной, вернее, с тем, кем меня считает.

«Колобок медоволапый, яблочко лесное, красавец бора»[1], — мысленно повторял он.

Древние слова, отголоски языка, на котором этот народ говорил задолго до того, как записал свои песни в книги. По деревьям скользнул свет, угас вдали рокот мотора: принёсшие кости ушли, но внутри меня всё ещё звучал монотонный напев того человека.

«С плеч Большой Медведицы,

С ветвей древа высокого,

По небесам и усыпанным облаками птичьим тропам,

Путями золотыми да дорогами серебряными»[2].

Древние слова, знакомые мне, сколько себя помню. Когда-то это заклинание пронеслось через всю Вселенную и пробудило меня в моём далёком мире. Во всяком случае, там мне тогда показалось.

Все мы — лишь пыль в безбрежности космоса, ничто, пока кто-нибудь не признаёт саму возможность нашего существования.

Моя родина — мир безмолвных равнин и скованных льдом морей, и те, кто делил его со мной, были столь же молчаливы. Им хватало тепла горячих расщелин на морском дне и пропитания, даваемого водой. Они не покидали облюбованных мест, но мой разум стремился к иному. Стоило всплыть на поверхность, как моё внимание приковывали огни в чёрном небе, навевая грёзы о других мирах.

До сих пор не могу объяснить то, что произошло. Сначала царил мрак. Затем сквозь темноту пробился невнятный гул, расколовший её надвое. Отголоски уловленной мной музыки разнеслись на невообразимо далёкие расстояния, окатили меня, подобно волне, и отхлынули. Слова были непонятны, но в них ощущался зов. Он всё больше завладевал мной, преображая тишину, что сопутствовала моему паре́нию среди льдов и отдыху возле раскалённых подводных гейзеров.

Я спрашивал свою семью, такую же пыль, как сам, не слышат ли они эту музыку. Большинство ничего не замечало. А те, кто её уловил, не выказали интереса. Для меня же гул с каждым мгновением набирал силу. Однажды ночью, когда я наблюдал за небом, тьма наверху расступилась. Бросив последний взгляд на родной мир, я устремился на эту музыку и позволил ей увлечь себя прочь.

Меня выдернуло из моря и безмолвия. Свет и тьма мелькали, проносясь мимо. Странствие было долгим. Птичьими тропами, с плеч созвездия, дорогами серебряными и путями золотыми я прибыл в новый для себя мир.

Возможно, моя сущность оказалась настолько для него чужеродной, что связь между мной и гулом оборвалась, а может, само путешествие отняло слишком много сил. Встретила меня лишь тишина. Испугавшись, я попытался найти дорогу назад, но небеса уже сомкнулись.

Оставалось лишь одно: задержаться здесь.

Какое-то время я просто наблюдал. Жизнь принимала множество форм, и все они казались мне странными. Высокие, увенчанные зеленью создания, чьи конечности уходили глубоко под землю, заинтересованно шевелились, ощущая моё присутствие. Твари с бурым, рыжим и серым мехом, разгуливавшие на четырёх ногах, а также большие и малые твари, что летали по небу, подолгу разглядывали меня и порой приближались. Но я был лишь горсткой светящихся пылинок, к которой быстро теряли интерес. Однако больше всего меня удивляли существа, которые ходили на двух ногах. Движения их разума отличала сложность; в поисках удачи эти создания обращали взоры к незримым силам.

И вот однажды я вновь уловил знакомый гул. Я последовал за ним в деревню, скользнул в небольшой шатёр из звериных шкур. Гул перерос в песнопение.

Впервые я увидел ту, что меня призвала.

Её светло-коричневое лицо было изрезано глубокими, словно трещины в камне, морщинами. Она покачивалась, распевно читая заклинание, и её длинные седые волосы летели вслед за движениями головы, которую венчал убор, украшенный двумя оленьими рогами. Глаза её были закрыты, но, стоило мне войти в шатёр, как сразу распахнулись.

Затем она упала передо мной на колени, коснулась лбом земли и протянула чашу с подношением.

Внутри лежало блестящее красное сердце — достаточно крупное, чтобы принадлежать человеку.

К тому времени я уже знал: мало кто из обитателей этого мира способен видеть меня или слышать. Если и замечали, то принимали за нечто иное, чем я настоящий. Этих людей ограничивало несовершенство их человеческих чувств, рамки в уме и заслоны вокруг сердец. Она — первая призывательница — действительно меня видела, но не так, как я сам и моя далёкая пылевая семья. Это двуногое обращалось ко мне как к порождению своего мира. Называло хвойношубой владычицей леса. Несло дары: питьё и пищу, приготовленные из всего, что росло вокруг. В их мире у меня не было плоти, и я не мог вкусить подношения, но вскоре научился воспринимать их как знаки почтения и благодарности.

Прежде чем я осознал, кем меня представляет разум той призывательницы, несколько раз сменились времена года. Жители деревни привязывали к обуви длинные деревяшки и скользили по снегу к пещере в скале. У входа они поднимали шум. Вскоре оттуда появлялся пугающе-сильный зверь с тёмно-бурой шерстью и когтистыми лапами. Когти сонно били по воздуху, но охотники брали зверя в кольцо, ощетинивались металлическими остриями копий.

Снег обагрялся кровью.

Как только сердце зверя останавливалось, его тело отвозили в поселение, где под песни, восхвалявшие красоту и силу поверженного врага, с него снимали шкуру и отсекали ему голову. Разделанные части вносили в чисто выметенный дом, шкуру вешали на стену, голову опускали в кипящий котёл на печи, а затем пили и ели за длинным столом.

Потом кости относили в лес и закапывали под деревом, на ветвях которого уже белело несколько черепов. Новый вешали высоко и так, чтобы смотрел туда, где рождается свет. Люди благодарили медведя и духов за дарованные мясо и мех, прося лес забрать кости обратно, чтобы мог породить новых медведей.

Затем ко мне обращалась первая призывательница. Хонгатар — так