Дорогами серебряными, путями золотыми - Эмми Итяранта

Люди несли мне дары и говорили со мной. Первая призывательница перестала танцевать, испустила последний вздох и обратилась в прах. Её сменила вторая, третья, а затем и бессчётная вереница других, потому что человеческие жизни хрупки. Я научился слушать их послания и понимать слова. В обмен на подношения шаманы просили защиты, богатого урожая, здоровых детей и обилия рыбы в озёрах. Чем больше люди обращались ко мне, тем сильнее я становился. В благодарность я старался дать им, что мог. Нашёптывал рыбам под водой мысли приблизиться к деревне. Тихонько говорил коровам на ухо, где на пастбище самые сочные травы. Пел овсу в полях, чтобы тот рос высоким и золотистым. А когда деревне грозил враг, я поднимал на озере бурю и застилал небо огнём, не давая кораблям чужаков приставать к берегу.

Иногда шаманы освобождали свой дух от оков тела. Именно в такие моменты нам было проще всего общаться. Они просили совета и молили о помощи в исцелении хворей. Я черпал знания из воспоминаний о своей далёкой семье, и больные выздоравливали. Я брал шаманов в дальние странствия по серебряным дорогам и золотым путям, сквозь прорехи в пространстве приводившие нас в иные миры. Мои спутники чертили карты этих мест на звериных шкурах, натянутых на деревянные рамы, чтобы потом выбивать ритм, который поможет ускорить путь и найти дорогу домой.

Я больше не был просто пылью в космосе. Я обрёл своё место.

Но однажды всё изменилось. Леса вырубались, черепа сбрасывались на землю, и мне больше никто не пел песен. Люди изменили пути ветров и русла рек, отравили воздух и воды. Шаманов теперь мало. Тех, кто относит кости в чащу, — тоже. Человек не перестал брать, но разучился отдавать взамен.

Деревья слабы. Звери слабы. Вера людей во что-либо за пределами собственного внутреннего мирка — слаба.

Слаб и я. Когда-то был огнём и громом, а теперь только горстка света и пыли, и голос мой — лишь шёпот.

Я всё чаще ловлю себя на том, что смотрю на звёзды, выискивая путь, которым попал сюда давным-давно. Если найду его и вернусь домой, не знаю, что меня там ждёт. Вдруг моя пылевая семья изменилась до неузнаваемости, и я окажусь для них чужаком, которого изгонят или того хуже? А может, они остались прежними, но я сам изменился настолько, что мы больше не поймём друг друга? Что, если среди них сохранилась легенда о любопытном глупце, который много эпох назад внял зову иных миров и ушёл навсегда?

Наблюдая за утекающими временами года, когда свет то прибывает, то убывает, подобно луне, я задаюсь одним вопросом. А что, если своим заклинанием первая шаманка сотворила нечто большее, а не просто перенесла меня в свой мир? До пробуждения здесь я помню всё очень смутно. Возможно потому, что именно тогда пришло моё время проснуться, и оно совпало с музыкой звёзд?

Или же в меня вдохнула жизнь сама музыка?

Все мы — лишь пыль в безбрежности космоса, ничто, пока кто-нибудь не признаёт саму возможность нашего существования.

Во времена моей наибольшей силы люди верили в свои представления обо мне. Но стоило им позабыть, что и они часть круговорота природы, а не некто отдельный от него, — и моя сила истаяла вместе с их верой, как и у ветров, вод и зверей.

Впрочем, есть и другая вероятность. Именно она удерживает меня здесь с тех самых пор, как я начал грезить о возвращении домой, хотя, наверное, у меня больше нет дома.

Возможно, не люди пробудили меня к жизни.

Возможно, я сам стал их творцом.

Вдруг их песня родилась в тот самый миг, когда я проснулся и смог вообразить такое? Вдруг до этого их мир был лишь одной из множества вероятностей, и когда её допустило живое существо — пусть и бесконечно далёкое — эта вероятность превратилась в песок, моря, небеса, деревья, животных и людей.

Не знаю, что станет с ними, когда я уйду.

Недавно я уловил слабый гул, и невыразимое словами чувство нахлынуло на меня, подобно волне, и ушло. Гул столь далеко, что я едва его ощущаю. Время на исходе, вскоре мои силы совсем иссякнут.

В один из череды коротких дней, которыми планета обязана своему вращению вокруг солнца, тьма наверху расступится, и я вновь отправлюсь в путь. Ступлю на птичьи тропы и звёздные плечи, на золотые пути да серебряные дороги. Я последую за музыкой иного мира, который, возможно, только что появился на свет.

Уходя, я представлю себе высокое древо и пламенно-белый череп на его суку. Лучи восходящего солнца играют на гладких глазницах, больше не способных видеть, как всё обращается в прах.

Примечания

1

Колобок медоволапый, яблочко лесное, красавец бора… — Эпитеты из руны 46 карело-финского эпоса «Калевала», используемые для иносказательного обращения к медведю. Приводятся по переводу А. И. Мишина и Э. С. Киуру.

2

Отсылка к карело-финскому мифу о небесном происхождении медведя. Согласно преданию, зверь родился на небесах, близ Солнца и Луны, на плечах семи звёзд Большой Медведицы. Вспышка — и явился новорождённый. Девы воздуха, бережно опустив его на землю в золотой колыбели, оставили ту на ветви сосны. В лесном чертоге медведя качали и выкармливали лесные богини: Дева черёмухи, Дева можжевельника, Дева рябины и Хонгатар (Дева сосны). Именно Хонгатар занимает особое место в медвежьих мифах, поскольку жизненный цикл этого зверя неразрывно связан с её владениями — бором.