Эхо мертвого города - Наталья Тудаль

Эхо мертвого города

Глава 1

Дождь в Нижнем городе никогда не заканчивается, он просто меняет интенсивность, переходя от надоедливой мороси к отвесным струям, способным пробить войлочную шляпу за полчаса. Сегодняшняя ночь принадлежала к последней категории, и вода барабанила по карнизам с таким усердием, что я слышал этот стук даже сквозь толщу каменных стен заброшенного красильного цеха.

Я стоял у окна третьего этажа уже четвертый час, и спина начала напоминать о существовании мышц, о которых в приличном обществе упоминать не принято. Капли стекали по стеклу, искажая и без того убогий пейзаж: покосившиеся фонарные столбы, ржавые решетки водосточных канав, горы мусора, который местные обитатели ленились доносить до баков. Нижний город — это канализационная система Верхнего, и запах здесь соответствующий. Смесь гниющих водорослей, машинного масла и безысходности. Я провел тут достаточно времени, чтобы нос перестал возмущаться, но недостаточно, чтобы перестать замечать.

За моей спиной, в глубине цеха, темнели остовы старых чанов для окрашивания тканей, как забытые памятники эпохе, когда этот квартал еще что-то производил, кроме нищеты и отчаяния. Сейчас цех служил пристанищем для крыс и таких, как я.

Сегодняшняя цель стоила каждой минуты ожидания.

Виктор Моран. Бывший Техник-Маг третьего ранга, исключенный из Гильдии за «неэтичное использование резонансных схем». Именно так звучала формулировка, за которой скрывались эксперименты над живыми людьми. Официально Моран был мертв уже пять лет, но официальные документы в нашем городе имеют свойство врать с той же легкостью, с какой гармонизаторы обещают спасение души. На самом деле Моран обосновался в Нижнем городе и открыл подпольную лабораторию, где продолжал свои изыскания. Его специализацией стали Безмолвные дети, те, кто не мог пожаловаться, те, кого не стали бы искать с особым усердием.

Я потратил три недели, собирая доказательства. Три недели слежки, подкупа осведомителей, бессонных ночей за изучением схем его передвижений. За эти двадцать один день я узнал о Моране больше, чем его собственная мать, если у него когда-либо была мать, а не какая-нибудь инкубационная камера, выплюнувшая его в этот мир сразу с гаечным ключом в руке и отсутствием совести. Я знал, когда он просыпается, что ест на завтрак, к каким лавочникам заходит и в какое время суток его лаборатория наименее защищена. Сегодняшний вечер был идеален, по средам Моран лично проверял новые поступления товара, который доставляли в красильный цех под видом контрабандного эфирного масла.

Снизу донесся скрип несмазанных петель, та комбинация звуков, которую я выучил наизусть за время наблюдения. Черный ход открылся, впуская в цех порцию дождевой воды и три тени. Первая принадлежала Морану, я узнал его сутулую фигуру и характерный наклон головы. Двое других были его подручными, мордоворотами без особого воображения, но с внушительными эхо-дубинками на поясах. Стандартное оружие наемников Нижнего города, которое оглушает разрядом, оставляет после себя головную боль и легкое сотрясение мозга, если повезет.

Я отступил от окна и переместился к лестничному проему. Моя трость мягко коснулась каменного пола, не издав ни звука, благодаря наконечнику из пористой резины, который я специально изготовил для таких случаев. В другой руке я сжимал короткий цилиндр из матового металла — выдвижной эхо-глушитель, модифицированный под мой личный резонанс. Полезная игрушка, стоившая трехмесячного заработка и одного сломанного ребра в качестве бонуса от предыдущего нанимателя.

Голоса внизу стали громче. Моран инструктировал подручных, его высокий, скрипучий тенор эхом разносился по пустому цеху:

— Партия должна быть готова к отгрузке в четверг, и если хоть один из образцов испортится, я вычту стоимость из вашего жалованья.

Он называл их образцами. Живых детей, похищенных из приютов и с улиц Нижнего города, этот человек именовал лабораторными образцами, словно речь шла о пробирках с эфирной взвесью. Я почувствовал, как внутри закипает холод, смерзшийся в твердый шарик где-то под диафрагмой. Этот холод я научился использовать. Именно он обостряет внимание и убирает лишние эмоции, оставляя только чистую механику предстоящей работы.

Я начал спускаться. Лестница здесь была старой, чугунной, с ажурными перилами, которые когда-то считались образцом промышленной эстетики, а теперь служили лишь напоминанием о том, как быстро красота превращается в рухлядь. Каждая ступенька была мной изучена заранее. Например, четвертая скрипит слева, седьмая вибрирует целиком, девятая и десятая самые тихие. Я ступал, перенося вес медленно, позволяя звуку дождя маскировать те крохи шума, которые все же возникали. Движение, доведенное до автоматизма: сначала трость нащупывает опору, затем вес тела переносится на носок, пятка опускается в последнюю очередь. Дыхание ровное, поверхностное, чтобы грудная клетка не создавала лишнего резонанса.

Когда до нижней площадки оставалось два пролета, Моран отпустил подручных. Те вышли через главные ворота, продолжая о чем-то переговариваться, их голоса растворились в шуме ливня через несколько секунд. Идеально. Двое на одного, вполне приемлемый расклад, но один на один всегда предпочтительнее, когда имеешь дело с эфирными технологиями. Меньше свидетелей, меньше переменных, меньше шансов получить эхо-дубинкой по затылку, пока занят основной целью.

Моран остался один. Он подошел к одному из старых чанов, нагнулся, откинул крышку, и цех озарился бледно-голубым свечением — в чане хранились резонансные кристаллы, настроенные на какую-то извращенную частоту. Я не мог разглядеть деталей, но мне и не требовалось. Все, что мне нужно было знать о Моране, я уже знал.

Я преодолел последний пролет и ступил на бетонный пол цеха. Трость перестала касаться пола, теперь я держал ее горизонтально, как боевой посох. Моран все еще стоял ко мне спиной, увлеченно изучая содержимое чана. Идеальное положение для одного точного удара, который отправил бы его в глубокий сон без лишних церемоний.

Я сделал два шага и замер.

Что-то изменилось. Воздух в цехе внезапно уплотнился, словно перед грозой, и по стенам пробежала едва заметная вибрация. Моран резко обернулся, и я увидел его лицо — бледное, с глубоко посаженными глазами, в которых плясали голубоватые отблески кристаллов. Он улыбнулся, и от этой улыбки у нормального человека волосы встали бы дыбом.

— А, гость, — произнес он своим скрипучим тенором, и каждое слово царапало барабанные перепонки, словно ногти по грифельной доске. — Я чувствовал твое присутствие последние десять минут. Думал, может, показалось. Но нет, у тебя очень характерный диссонансный фон. Очень характерный.

Я мысленно выругался. Оказывается, Моран не просто разглядывал кристаллы — он настраивал резонансный контур, способный улавливать аномалии эфирного поля. Моя Сфера Тишины, которую я