В Боярышневой роще - Джейн Йолен

Джейн Йолен

В Боярышневой роще

...случилось так, что Мерлин влюбился до безумия в ту девицу, что привез ко двору король Пелинор, а была она одна из приближенных Владычицы Озера по имени Нинева. Мерлин же покоя ей не давал, он все время хотел быть с нею. И она была с ним ласкова и приветлива, пока не вызнала у него все, что хотела, и не переняла его искусство, а он без ума ее любил, так что жить без нее не мог.

— «Смерть Артура»

Он очнулся внутри дерева, окружённый изнанкой коры. Это не было посмертием, во всяком случае ничего такого не припоминалось. Лишь долгий выдох напоследок — полупоцелуй, полузаклятие. Уста попытались вымолвить имя, но этого никак не удавалось сделать, хотя оно, без сомнения, начиналось с «н».

— Ннннн, — несмело промычал он.

Вытянув руки над головой, он коснулся древесины. Куда ни потянись, пальцы натыкались на дерево, словно в гробу, только не угловатом, а округлом, без стыков. От отчаяния он ударил по стене и удивился, что та поддаётся, будто живая плоть. Он заскрёб по древесине ногтями и посыпались мягкие мясистые кусочки.

— Где я? — вскрикнул он и слова прозвучали необычно глухо.

«Во тьме». — ответил ему женский голос, но не вслух. «Во тьме».

«А где эта тьма?» — подумал он, не осмелившись облечь такой вопрос в звуки.

Впрочем, это не помогло. Низкий и гортанный женский голос всё равно отозвался.

«В роще».

Во тьме. В роще. Закупорен, словно в винной бочке. Подобные ответы ничего не разъясняли. Но, даже почти лишившись воспоминаний, он чувствовал, что загадки — вещь привычная. Ими — это уж верно — он и занимался всю жизнь. Весь свой век шёл от загадки к ответу и от ответа к загадке. Пусть его заточили во тьме и роще, напоследок он сумеет распутать и эту загадку. А затем, как пряха выпрядает нить из шерсти, огибая испорченные места, он смотает всё это в клубок.

В уме возник третий вопрос: «Какой роще?»

В ответе прозвучала насмешка. «Боярышневой роще, старик. И теперь ты внутри дерева, хоть три его, хоть не три. Чародейское число для чародея». Смех угас так же незаметно, как стихает ветерок, качающий верхушки деревьев.

Роща. Боярышник. Тьма. Но та, кто отвечала, проговорилась о большем. Он вновь поднял руки, поднёс их к бесполезным глазам. Тьма, одна лишь тьма.

«Старик», — сказала она. Разве он стар? Дряхлым он себя не чувствовал, но сомневался, что чувствовал хоть что-то. Он ощупал себя, так и не вспомнив ни возраста, ни рокота времени, проведённого в этом тихом месте. Лишь тьма и вечное сейчас. Руки прошлись по лицу, нащупали бороду, волосяным водопадом ниспадающую до половины расстояния между уровнем сосков и талией. Должно быть, он всю жизнь её отращивал.

Неожиданно ему вспомнилась байка: мол, у мертвеца в гробу продолжают расти волосы. А он закупорен тут, словно старое вино в бочке. Но та женщина не называла его мертвецом — всего лишь стариком. И как же долго нужно прожить человеку, чтобы волосы выросли до подобной длины? Он понятия не имел, как долго.

Ладони снова пустились по лицу — пара знакомцев на обычной прогулке. Они прошлись по морщинам у рта, у глаз. Морщины вокруг рта говорили о печалях, а вокруг глаз — о радостях. Какие из них были глубже? Во тьме и не скажешь.

Он пустил свои безобманные ладони странствовать по одеяниям. Камзол скроен незатейливо, но стежки мелкие и аккуратные. Рубаха из тонкой ткани. Был ли он сам настолько искусен в портняжничестве, чтобы простегать такой шов? Или это сделали его слуги?

Руки бессильно упали, словно осенние увядшие листья. Его одолела печаль. Ничего больше не воскресало из памяти. Всё, что ему осталось — поцелуй, заклятие и имя, что начиналось с гудения. Он разрыдался.

Снова пробуждение, но осталось лишь видение кромки рощи: угрюмой, древней, боярышневой. Затем ему вспомнилось: она сказала что-то ещё. И тут его осенило, будто во тьме вспыхнула свеча. Он прикрыл глаза, спасаясь от внезапного озарения.

Чары. Нет, чародей. Так она назвала его. Он щёлкнул пальцами — посмотреть, не вылетит ли волшебная искорка. Единственным светочами так и остались его мерцающий разум и имя — её невольный дар. Чародей.

«Что такое чародей, как не маг?» — подумалось ему. Маг воздействует на образы, пользуется умственными фокусами — силой воображения. Маг, магия, могущество. Всё это одно и то же. Что ж, значит, если он чародей — и, к тому же, старик — то несомненно похоронил внутри себя кое-какие маленькие яркие образы своего прошлого, даже глубже беспамятства, куда его самого загнало чёрное колдовство. Он заставит их прорасти, словно рассаду, что садовники высаживают ранней весной, заставит прорваться сквозь препоны ворожбы, жестокие ковы боярышневого дерева.

Злосчастный боярышник, майское дерево — подумалось ему. Это дерево означало вынужденное целомудрие, а что могло оказаться целомудреннее его — заточённого в дерево, словно дриада? Он снова заплакал, пряча лицо в ладонях.

Нет! Навалившееся отчаяние было чересчур траурным для истинного чувства, ибо затмевало даже тьму деревянной усыпальницы. Выходит, виною были насланные чары и, поняв это, он стал сражаться; отбиваться единственной оставшейся магией, — погребёнными образами прошлого.

Словно рыболов, забрасывающий снасти, он привесил воображаемую ягоду на нить мысли и окунул её в поток памяти. Сперва она плавала и качалась в струях течений, а затем внезапно исчезла. Он потянул её назад и выудил образ-видение.

Это было дитя, ещё в багряной родовой крови, лежащее у него на руках. Дитя, у которого на челе на миг вспыхнула звезда и угасла до родимого пятна, схожего с огранённым самоцветом.

«И это дитя — я?» — спросил он сам себя. Но этот образ был чересчур уж живым для вымысла. Самого себя во младенчестве не удалось бы увидеть. Выходит, этого ребёнка он только нёс на руках.

Но почему-то знал, что не был ни отцом, ни матерью. Никем из родителей