Гнев империи - Брайан Макклеллан

− Не извиняйся. Это нудно, а я пока не хочу считать тебя нудным. − Она отпустила его руку и смахнула со стола книгу, которую он изучал. − Хватит на сегодня работать. Идём в клуб.

− Давай встретимся прямо там?

− Когда?

− Через час.

− Не заставляй меня ждать.

Оглянувшись на него, Ичтрасия вышла.

Микель выждал минут десять, потом убрал книги, которые изучал, быстро написал записку на клочке бумаги и пошёл к двери. Прежде чем выйти, на мгновение задержался, окинув взглядом все записи и гадая, долго ли ему ещё продолжать этот фарс. Ичтрасия права − он больше не может ими заниматься, нужно сосредоточиться на черношляпниках. Можно пока отбросить идею напасть на Седиаля через сообщников Форгулы, а также отложить поиски Мары.

По крайней мере на время.

Он направился пешком к моргу, время от времени возвращаясь назад, чтобы убедиться, что за ним не следят. Эмеральда он застал с кишками в руке перед мертвецом со вскрытой грудной клеткой. При виде гостя он приостановил работу и покачал головой.

− Вижу, что вы пришли без пулевых ран. Надеюсь, у вас есть веская причина заявиться ко мне снова так скоро.

− Вы можете передать сообщение Таниэлю?

Эмеральд в ответ хмыкнул и, отложив кишки, опёрся рукой на холодный лоб покойника.

− Это возможно.

Микель достал записку и перечитал, набрав побольше воздуха. Может, из-за недавней победы над Форгулой или новых отношений с Ичтрасией, но ему казалось, что нужно сосредоточиться на работе с дайнизами. Больше никаких поисков загадочного имени в гроссбухах. Записка, написанная шифром, который они с Таниэлем придумали много лет назад, гласила:

«Цель найти невозможно. Нужно больше информации. Останусь на месте».

− Передайте это Таниэлю. Можете предположить, когда я получу ответ?

Эмеральд кивком велел положить записку на стол.

− От двух до шести недель. Может, дольше, если его будет трудно найти. Посмотрю, что можно сделать. − Он вздохнул, явно раздражённый, и показал на Микеля окровавленным пальцем. − Прекратите сюда приходить. Если будет ответ от Таниэля, я сам вас найду. А до тех пор...

− Хорошо. хорошо. Меня найти нетрудно.

Микель попятился и вышел на улицу. Сверился с часами, обнаружив, что на полчаса опаздывает к Ичтрасии.

− Я буду либо в постели с врагом, либо где-нибудь в неглубокой могиле.

Глава 47

Стайк сидел в непроглядной, гнетущей темноте Клюки, прислушиваясь к звукам леса и далёкому храпу спящих уланов. Ему самому не спалось, и он нашёл местечко на краю оврага ярдах в пятидесяти от лагеря. Отсюда были видны лишь слабые проблески звёздного света сквозь густую листву. Где-то в кустах возилось какое-то существо, оно медленно приближалось и сбежало, когда Стайк пошевелился, устраиваясь поудобнее.

В голове теснились противоречивые мысли. Впервые после трудового лагеря он размышлял над всей своей жизнью, задаваясь вопросом, тот ли он человек, каким всегда себя считал? Вспомнились слова Валиэйна о том, что Стайк ожидает преданности и послушания от других, сам этими качествами не отличаясь. Он подумал о Селине, которая наперекор ему защищала Ка-Поэль, напомнив, что он сам может уходить, когда ему вздумается, и ожидать, что по его возвращении уланы будут на месте.

Одно дело, когда тебя называет лицемером взрослый мужчина, которого ты собираешься убить. И совсем другое − если это говорит девочка.

Может, все эти годы, даже потеряв себя в трудовом лагере, он вёлся на легенду о себе: что он неубиваемый монстр, природная стихия. Может, в глубине души он начал верить в то, что о нём говорили.

Он услышал, что кто-то идёт из лагеря сквозь заросли. Судя по тяжёлым шагам и манере двигаться, это Ибана. Подойдя, она села рядом с ним и сунула ему бурдюк. Стайк уловил запах вина и отпил.

− Что ты здесь делаешь? − спросила она. − Четыре утра.

− Не спится.

Они немного посидели в уютном молчании, передавая друг другу бурдюк с вином. Стайк почувствовал, как благодаря присутствию Ибаны на него снисходит покой. С самой войны они не были так близки физически, и было так приятно соприкасаться руками, передавая вино. Она с самого основания «Бешеных уланов» была ориентиром, его уравновешенным заместителем. Благодаря ей всё функционировало, даже когда Стайку приходилось встречаться с Линдет, или убивать вражеского генерала, или заниматься ещё каким-нибудь дерьмом.

− Я думал... − начал Стайк.

− Я же сказала, чтобы ты предоставил думать мне. − Повисла долгая пауза, затем Ибана тихо вздохнула. − О чём?

− О том, что я лицемер.

Она фыркнула.

− До сих пор? Это потому, что Валиэйн тебя так назвал?

− И Селина тоже, всего пару часов назад. Думаю, я и правда лицемер, и мне это не нравится. Я всегда считал чиновников и политиков лицемерами и трусами, и вот теперь, столько лет спустя, понимаю, что я сам такой, как те, над кем всегда насмехался.

Ибана молчала, и Стайк продолжил:

− Я лицемер, но зашёл слишком далеко, чтобы мне можно было помочь. Чтобы сбить с себя лицемерие, мне пришлось бы присягнуть на верность какой-нибудь высшей власти или распустить «Бешеных уланов» и отправиться своей дорогой.

Он почувствовал, что Ибана рядом с ним трясётся, и не сразу понял, что она смеётся.

− Бездна, чего смешного?

Она положила руку ему на бедро и подалась к нему. С удивлением Стайк ощутил на щеке её губы. Отодвинувшись, Ибана вытерла глаза рукавом и усмехнулась.

− Ты правда считаешь себя лицемером? Я тебе вот что скажу: ты был лицемером. Во время войны мы решили не придавать значения твоим двойным стандартам из-за того, кто ты такой.

− Значит, вы это обсуждали? − с недоверием спросил Стайк. − За моей спиной?

− Думаешь, ты один злословишь о своём начальстве?

Это открытие уязвило Стайка. Так просто. Так глупо и очевидно. Ещё одно лицемерие.

− И кто же я такой?

− Ты Бен Стайк.

− Потому что ты так говоришь, − настаивал он.

Он злился и был сбит с толку. Не привык так глубоко копаться в своих комплексах. Он всегда попирал их ногами, игнорируя как мусор, и жил своей жизнью. Так почему теперь не может? Прежний способ давал результаты, и эти результаты нужны ему сейчас.

− Ты не просто Бен Стайк, потому что мы так сказали, хотя, признаю, преданность людей, которые следуют за тобой, придаёт вес твоему