Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

…Востряковское кладбище, и черная одежда, на фоне которой яркие пятна цветов, венков и лент особенно режут глаза, и острый запах разрытой земли. И тетя Роза, Пашкина мама, отступающая от него, Олега, точно от прокаженного, выставив перед грудью ладони и жутко, беззвучно шепча: «Это всё из-за тебя. Из-за твоих проектов. Убийца… убийца… убийца…»

Мысли его прервал Серёга, громко отхлебнув кофе и прикрыв от удовольствия свободный от челки глаз:

– Ох, кайф!.. Офигенски крутая штука. Это я про «мне-мо», хотя кофеек тоже нормально так зашел… Смотри, вот есть у меня чувак знакомый – он слепой. С рождения. Ни снега никогда не видел, ни футбола, ни порнушки. Раньше так бы и помер, такскзать, во тьме невежества. А теперь – отбашлял любому зрячему, потом «примочки» электродные на виски́, кнопочку ресивера нажал – и опа! И девки тебе во всех подробностях, и снежинки за окном падают, и Месси по воротам лупит, а ты на трибуне скачешь и орешь от радости. То есть не ты, конечно, – а все равно ты. Твои теперь воспоминания, без базара. В натуре – «мне-можно». Всем – можно!

Олег кивнул, пытаясь отогреть пальцы о чашку с двойным эспрессо. Пальцы отогреваться не желали.

– А даже если и не слепой, – продолжал Серёга, входя во вкус и отчаянно жестикулируя. – Взять хотя бы батю моего. Ему недавно полтос стукнул. И прикинь, за этот полтос он дальше ста кэмэ из своих Мытищ вылезал пару раз. За полвека, а? Но при этом может с полпинка вспомнить хоть восход на Северном полюсе, хоть закат на Мальдивах со всем фаршем из вкусов, запахов и звуков… то есть мог бы, если б захотел. Не бухал бы месяцок-другой, бабосиков поднакопил – и смог бы. И это, и еще до фига всего. Как по хайвею аризонскому на «харлее» прешь, а он под тобой дрожит, зверюга, и встречный ветер в лицо. Как на коралловых рифах в прозрачной теплой водичке ныряешь, и вокруг тебя все эти рыбки, медузы, ежи, мать их, морские. Как по отвесной скале лезешь без страховки, за выступы цепляешься, и торкает тебя от мысли, что под тобой сейчас пропасть в два небоскреба глубиной. А главное – что?

– Что? – мрачно поинтересовался Олег, заранее предчувствуя ответ. И не ошибся.

– Безопасно, – рубанул кистью воздух Серёга. – Воспоминания – йеп, риск – ноуп. Типа, уж если отпуск у тебя, так реально на одном позитиве и даже круче настоящего: чтоб и на самолет не опоздать, и дрянью какой-нибудь иноземной не травануться, и чтоб акула тебя за жопу не цапнула, пока ты на рыбок пялишься.

– И со скалы не сорваться.

– Ну да. А если даже и сорвешься, делов-то! Все ощущения – твои: и как летишь, и как орешь, и сердце выскакивает, и ногам холодно, потому что от страха обоссался, а летишь – быстро. Потом – трах, бах, мозги-кишки наружу, душа – в рай. А потом встаешь такой с любимого диванчика, отряхиваешься и говоришь: «Ну-ни-фи-га-се!» Мозги-кишки на месте, ничего не болит… ну, штаны, может, поменять и придется. И всё. Потому как чувствовал-то все – ТЫ, но разбился – не ты, а ОН. Тот, который тебе «мнеможку» писал. А твое дело маленькое – плати и кайфуй.

Олег скрипнул зубами. Почему-то – и выпитый полчаса назад виски тут совершенно ни при чем – ему до зуда в пальцах захотелось привстать, наклониться вперед, обеими руками взять Серёгу за патлы и как следует шваркнуть мордой о столешницу. Так, чтобы нос в лепешку и зубы во все стороны. А потом еще ногой пару раз, да по почкам, да по ребрам, да по…

– А можно и еще круче, – хрипло заговорил он, с трудом выталкивая сквозь зубы слова. – Например, денег у тебя – как грязи, и все-то ты уже испытал, все тебе приелось. Ни самый разнузданный секс уже не вставляет, ни еда-питье элитное, ни персонально для тебя устроенная коррида с последующим живым концертом Леди Гаги в платье из мяса забитых на этой корриде бычков. Одна только у тебя радость в жизни и осталась – тут Олег понизил голос и оскалился, куда там лучшему другу всех детей, клоуну Пеннивайзу, – людям больно делать.

Серёга аж дернулся:

– Эй, ты чего?

Но Олега уже понесло.

– Мучить себе подобных. Убивать, – продолжал он с каким-то сладострастием в голосе. – Это ты любишь. А вот рисковать в тюрягу присесть годков эдак на десять – не любишь вовсе. Раньше бы тебя этот риск, может, и остановил. А теперь – нанимаешь ты какого-нибудь отморозка, цепляет он себе «примочки» на виски и идет детей на куски резать. Девственниц насиловать. Старикам кости ломать. А ты потом его воспоминания – раз! – и себе. Даже двойная польза получается: и тебе кайф без риска, и ему крепкий сон без лишних воспоминаний.

Серёга, по всему видать, был парнем впечатлительным и с хорошим воображением. Ну просто мечта «мнемошника». Его лицо в процессе пламенной речи Олега слегка позеленело, и когда тот прервался, чтобы перевести дух, патлатый торопливо схватил кружку с остывшим капучино. Глотнул раз, другой, поперхнулся, закашлялся, разбрызгивая кофе по столешнице. Пара капель упала Олегу на руку, но он этого даже не заметил и продолжил говорить:

– А если даже ты никого напрямую убивать-калечить не хочешь, то знаешь, какой самый экстремальный экстрим, когда все уже, кажется, перепробовал? Обычная. Хреновая. Жизнь. Нищего больного пенсионера, который «просрочкой» из мусорного контейнера у супермаркета питается. Алкаша, потерявшего человеческий вид, для которого одна радость осталась – наклянчить у добрых людей мелочи, да скорее с ней в аптеку, за флаконом «боярышника». Бомжа, замерзающего зимой в люке теплотрассы. Вот где смак! Чтоб владельцу сорока золотых унитазов – хуже собаки бродячей себя почувствовать! Чтоб со дна постучали! Главное вовремя кнопочку нажать, пока у бедолаги еще сердечко тюкает. А загнется этот – невелика беда, найдешь нового, еще несчастнее. Ведь что бы с ним не случилось, ты-то, владыка мира, – здоров, сыт, доволен и вдобавок чувствуешь некоторую духоподъемность, словно сам пострадал и через то очистился. Закончится сеанс – покачаешь головой, мол, что на свете-то делается, ай-ай! – и будешь дальше жить-поживать, миллиарды наживать.

Резко скрипнули по кафелю пола ножки стула, когда Серёга отодвинулся от стола и вскочил на ноги, дыша тяжело, захлебываясь.

– Ты… знаешь, кто ты?!

– А ты знаешь? – устало спросил Олег. Овладевшая им ярость неожиданно испарилась, оставив после себя мышечную боль, опустошенность