Вороньи сказы. Книга первая - Юлия Деулина

уговорившись, что он меня может и другим мелодиям научить. Я специально притаилась за берёзками, хотела посмотреть, что Наведар с кровью делать будет – сразу выпьет или унесёт с собой. А он взял бутыль да вылил всю кровь под дерево, зашептал, а корни её впитали.

Странно это, конечно, было, что нечисть крови не жаждет, прислушалась я к себе – ничего плохого не почуяла. Ну и успокоилась. А зря.

Как поутихли мои тревоги, стала я всё-таки днём с Наведаром видеться: и теплее, и светлее, и веселее. Проверить его, всё ж, решила: как он просил, не стала больше плату кровью приносить и следила, не смотрит ли на шею мою. Он как заметит, что я исподлобья кошусь – смеётся. Но крови не просил, и ни разу на меня не кинулся, даже жадно не глянул. Я и послабилась. Учения его слушаю, сама повторяю, а между говорим с ним о всяком. Решилась я его спросить:

– Имя у тебя… странное такое. Кто ж ребёнка своего так назвать не побоится? Навий дар. Или ты сам себе такое взял, как колдуны делают? По-другому тебя от рождения звали? – щебетала я, пока передышка у нас, хлеб водой запивала, а он поглядел на меня так пристально, что я чуть не подавилась, и говорит негромко:

– Нет. Имя у меня от рождения такое. Только не навий я дар, а дар наве.

– Тебя мертвячке отдали? – не поняла я сразу.

– Родила меня нава. Только тайна это, тебе скажу, потому что знаю, что во зло её не используешь.

Подсел ко мне на ствол поваленной берёзки и зашептал на ухо, да так близко, что волосы его мне щёку щекочут.

– Сын Моривы-смерти я. Потому ей и помогаю. Ты бы если её видала хоть разок – сразу бы всё поняла, она днём прекрасней всех лучезарниц вместе взятых, а ночью у неё пол лица – кость. Силы мне колдовские от неё достались, поэтому души меня слушают, за дудочкой моей идут.

У меня хлеб поперёк горла встал, насилу проглотила. Гляжу на него, напряглась вся, а сама прочитать не могу, пятнами божьи буквы плывут, слова в копилочку не ложатся. А он улыбается, как будто довольный, что такой секрет мне открыл.

– Так значит, полюбила Морива кого-то? – я уж не сразу нашлась, что сказать. – А можно ей так? Светл с Тёмном не прогневаются?

Улыбка у Наведара совсем недобрая стала, я отшатнулась даже, проговорила быстро:

– Да жутко это. Ведь если Морива кого полюбит, ей потом душеньку его всё одно забирать. Горько!

– Отец мой душеньку Мориве не отдаст, да и не помрёт просто так.

– А кто отец твой?

– Это вторая тайна. За неё плату попрошу.

Ну вот, думаю, доспрашивалась, придётся шею подставлять, тайну-то вызнать жуть как хочется, небось, никто такую не знает.

– Пообещай, что со мною год проведёшь, каждый день вместе.

На кровь я готова была, а такого забоялась. Так-то я не каждый день Наведара звала, потому как после учений его голова у меня трещала, и сил не было, тяжко дудочка колдовская мне давалась. Ну это я так думала. А тут будто шепнул мне кто в голове (уж надеюсь, не Тёмн, а Светл) – не соглашайся, мол, вдруг это он из тебя силы тянет. А он и правда после учений наших весел был, а меня будто волк жевал.

– Страшная, видно, та тайна. Ты не злись на меня, Наведар, я к тебе и так приходить буду учиться. Но с тобою рядом тяжко, видно, потому, что простой я человек, а ты Моривин сын, боюсь, что не сдюжу год-то рядом.

Он тогда погрустнел сразу весь, и ещё тише говорит:

– А я боюсь, что не придёшь, один останусь.

Руку мою взял – и целует! А губы у него тёплые, человечьи. Я тогда и смутилась, и напугалась (не очень-то ко мне до того мужики липли, только ежели тати на дороге), и Тёмн ещё знает сколько чувств во мне переборолось. Подскочила с берёзки, аж свирельку выронила.

А он глядит грустно.

– Извини, – говорит. – Хочешь, так тайну расскажу?

– Может, и не надо мне её знать, – говорю, а уж голос дрожит.

– Может, и не надо, – кивнул тогда, свирельку подобрал, мне протянул.

А сам поклонился, и в лес пошёл. Только я моргнула – пропал в солнечном блике меж листвы золотой. Ой я и перепугалась тогда, а вдруг не отзовётся больше на песенку! Но не того боялась, глупая. Отозвался, как следующий раз позвать решилась.

Так и не сызнала, кто у Наведара отец, но думки у меня про это – одна другой страшнее.

Побоялась я парочку дней, и опять позвала учителя своего, снова стали играть да говорить. Он будто бы и не помнил про отказ мой, такой же весёлый, взгляда дурного не кинет. Мелодий он уйму знал, а если которую не знал, выдумать мог на ходу. Хочешь – песенка, чтоб не видел тебя никто, а хочешь – наоборот, чтоб нравиться всем, взгляды притягивать. Или чтобы огоньки-души за тобой шли, чтоб нечисть разбегалась – всего уж и не перечислишь, что он дудеть умел. Даже такую песенку мне придумал баловства ради, чтобы волосы сами собой в косу заплетались. Играешь, а они как змейки по плечам ползут да перевиваются, и коса тугая такая выходит, нигде волоса не торчит – загляденье!

Тяжелей всего мне мелодия далась, что душеньку за собой зовёт.

– Хочешь, – говорит мне Наведар, – научу тебя огоньки звать?

Я от Наведара уйти скоро собиралась. Хоть осень и тепла была, что шёрстка у Огнеуха, а всё ж последние дни осенние шли. Пока мы меж деревнями бродили, я себе домик нашла у двух старичков в деревне Сохне под городом Лесоречьем (это всё в Игривском княжестве, ближе к Угольскому уже), так не к ним же Наведара звать. Думала, придумать не могла, как ему сказать, а ну осерчает! Он хоть речь про то, чтоб с ним на год остаться, и не заводил больше, а всё что-то грызло меня. Как не погляди на него – хороший он парень, даром, что нечисть. То ягод лесных принесёт – крупных, сочных, то яблочек диких, но сладких. Уж больше за руки меня не хватал, а всё видно – льнёт. Под подол ни разу не лез и вообще не неволил ни к чему, мол, хочешь – приходи, а не хочешь, устала аль ещё чего – не приходи. Вроде даже сил от