Друид. Вне времени - Виктор Молотов

Сердце у меня колотилось так, словно я только что уносил ноги от очередного монстра, хотя за дверью сидела всего лишь девушка с кистью в руках. Половицы подо мной милосердно молчали, и за это я был готов расцеловать весь свой ремонт. Убедившись, что в спальне всё тихо, я двинулся по тёмному коридору прочь.

— И что теперь будешь делать? — поинтересовался Пушок, когда спальня Лизы осталась позади.

— Выберу другую стратегию, — ответил я.

В переговорах такое случается сплошь и рядом. Ты готовишь одну повестку, а на месте выясняется, что говорить нужно совсем о другом и совсем иначе. Опытный переговорщик в такой ситуации откладывает старый сценарий в сторону, берёт паузу и перестраивается на ходу.

— У меня есть идея получше, — заявил Пушок через пару минут, когда мы уже подошли к моей комнате.

К слову, когда я только переместился в это тело, спальня моя находилась на первом этаже, среди пыли и рассохшейся мебели. Теперь же она расположилась на втором, неподалёку от кабинета, и это оказалось куда удобнее для человека, который засиживается над бумагами до поздней ночи. Внизу отныне живут слуги и останавливаются гости, там же Сухомлин обустроил залы для своих мероприятий. Но суть сейчас была вовсе не в этом!

Кажется, мозг цепляется за любую деталь, лишь бы не думать о…

— Скажи, она тебе нравится? — прямо спросил Пушок, когда я закрыл за нами дверь. Вот он и уловил то, от чего я мысленно «бежал».

Вопрос этот повис в тишине ночной спальни. Отпираться перед существом, которое больше никто не может услышать, было бы глупо.

— Допустим, — ответил я.

— Тогда давай сделаем вот что. Только чур дослушать до конца и не фыркать раньше времени!

Я слушал, и брови мои поднимались всё выше. Задумка была авантюрная, местами до неприличия наглая, и в первую минуту мне захотелось щёлкнуть советчика по носу.

А вот к третьей минуте я поймал себя на том, что уже прикидываю детали. Чем дольше Пушок шептал, тем меньше возражений у меня оставалось.

Дослушав его до самого конца, я согласился.

Потому что, несмотря на все причитания, которые долгими вечерами уже были высказаны этой белке, семью я в прошлой жизни так и не создал. А хотелось ли? Вот на этот вопрос мне предстояло ответить самому себе.

* * *

Лиза открыла глаза, стоило утреннему солнцу коснуться её лица. Она поморщилась, натянула одеяло повыше и мысленно отругала себя за то, что с вечера не зашторила окна.

Полежав так с минуту, она всё же поднялась и села на кровати, нашаривая ногами домашние тапки. Может быть, хоть сегодня получится освободиться пораньше… Хотя кого она обманывает всеми этими утренними надеждами? Примерно такую мысль она думает каждое утро, а потом возвращается к себе затемно, вымотанная до звона в ушах, потому что некоторые пациенты словно поставили себе цель свести её в могилу!

Взять хотя бы Григория Мирославовича, того самого, который три дня отказывался пить микстуры. Горькие они ему, видите ли, на утончённый дворянский вкус.

Лиза прекрасно понимала, что горечь тут была ни при чём и что старик попросту над ней издевался, со всей своей светской обходительностью и комплиментами. Три дня она приходила к нему с той же склянкой, выслушивала рассуждения о погоде и о том, как строгость ей к лицу, и три дня уносила склянку нетронутой. А всё это лишь потому, что она женщина-целитель, и другой причины тут искать не надо. Слово женщины в лекарском деле ценится куда меньше мужского, и это правило Лиза выучила задолго до санатория. Стоило Всеволоду зайти в палату и сказать ровно то же самое, что она повторяла три дня подряд, и капризный старик тут же дал слово дворянина. Морсом, правда, выторговал себе запивать, но хоть так.

С приходом отца в санаторий ей стало заметно легче, спорить с Павлом Демьяновичем пациенты редко решались. Но и отец при всём желании не мог разорваться на всех разом. Именно в тот день он сопровождал группу гостей в соляную пещеру и Лиза оставалась в санатории одна. Вот и пришлось вчера идти просить о помощи Всеволода. А ведь она не может бегать к нему с каждым капризным стариком!

Хотя ей уже начинало казаться, что среди дворян расползаются слухи, будто в этот санаторий можно приехать за двумя удовольствиями разом: полечиться целебной водой и всласть поизмываться над целительницей. Жуть какая, если вдуматься, и стыд на всю губернию!

Лиза ещё раз поморщилась от своих мыслей и по привычке взглянула в дальний угол комнаты. Там, у окна, стоял мольберт с незаконченным портретом Всеволода. Ночной свет ему шёл больше утреннего, при светильнике тени под скулами казались глубже и живее.

Она чуть улыбнулась, разглядывая знакомые до последнего штриха черты. Потом прикусила губу и опустила взгляд. Никто и никогда не должен этого увидеть, вот что следовало помнить в первую очередь!

Лиза подхватила холст и быстро спрятала его в шкаф, за зимние платья, которые уже были приготовлены к холодам. Уже прикрывая дверцу, Лиза замерла, потому что до неё вдруг дошла вся глупость этой затеи. Она ведь, если вдуматься, живёт в живом доме. В том самом доме, который вырос из леса, а лес подчиняется Всеволоду и докладывает ему обо всём, что происходит на его землях. Вдобавок по этому дому летает призрак его деда, которого она не видит, зато призрак её, надо полагать, видит прекрасно. А ещё есть белка-фамильяр, которая вечно сидит у хозяина за пазухой и наверняка передаёт ему каждую мелочь. Сложно тут хранить секреты!

Девушка сняла с кресла шерстяную ткань и тщательно укутала портрет, прежде чем спрятать его в шкаф. Так будет спокойнее, хотя от леса, призраков и белки ткань, разумеется, не спасала. Уничтожать картину рука бы всё равно не поднялась.

Ей хотелось хотя бы закончить работу, довести до ума глаза, в которых пока не хватало той спокойной усмешки, с которой Всеволод встречал любые беды. А потом, чем чёрт не шутит, подарить портрет ему и во всём признаться.

Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль подальше. Нет, вот это было бы уже слишком даже для её ночных фантазий. Между ними лежала огромная разница в положении, и никакой портрет эту пропасть не сомкнёт. С ним должна быть какая-нибудь высокородная дворянка, как минимум дочь знатного барона. Юная, лет шестнадцати, максимум восемнадцати, со свежим личиком, приданым и полезными для рода связями. Так устроен этот мир, и барон Дубровский, при