Восхождение Плотника. Том 3 - Антон Панарин

у меня появилось нечто похожее. Старый ворчливый мастер, рыжий верзила, который называет тебя другом и готов таскать телегу вместо лошади. Деревня, где стражники зубоскалят с вышки и соседские куры просят чтобы их украли и сожрали на окраине деревни.

Прорабы такое зовут «сработавшейся бригадой», когда люди притёрлись друг к другу, узнали сильные и слабые стороны каждого, и работа пошла без трения, без скандалов, без лишних слов.

Утро свадебного дня началось с грохота, от которого я чуть не скатился с печи. Древомир стоял посреди кухни в чистой рубахе, подпоясанной новым кожаным ремнём, и расчёсывал бороду деревянным гребнем с таким остервенением, будто пытался выдрать из неё последние волоски.

— Вставай, нам ещё до полудня на площадь надо, — буркнул он, заметив что я свесил голову с печи и моргаю спросонья.

Я сел, потянулся, хрустнув позвоночником и посмотрел на мастера. Древомир принарядился, и этот факт поражал не меньше, чем если бы бетономешалка на стройке вдруг начала петь арии из «Евгения Онегина».

За всё время нашего знакомства я видел старика исключительно в засаленной рабочей рубахе. А тут на нём красовалась льняная обнова с вышивкой по вороту, борода была расчёсана и даже подстрижена, а сапоги натёрты салом до тусклого блеска, как будто это он женился, а не Петруха.

— Мастер, вы прямо жених, — не удержался я, спрыгивая на пол.

Древомир зыркнул на меня исподлобья и замахнулся гребнем.

— Ещё слово и поедешь на свадьбу с шишкой на лбу.

Я примирительно поднял руки и полез в сундук за своей праздничной одеждой, то есть за единственной чистой рубахой, которую бабка Клавдия сшила мне на заказ. Рубаха была из плотного небелёного холста, простая, без вышивки и узоров, зато крепкая и с двойными швами. Штаны тоже были добротные, сидевшие на мне чуть свободнее чем нужно, потому что бабка шила «на вырост», не поверив что двадцатилетний парень не собирается толстеть.

Я оделся, натянул сапоги и подошёл к ведру с водой у печки, чтобы пригладить волосы. Из тёмной водной глади на меня смотрело худое молодое лицо с внимательными глазами и парой свежих шрамов. Лицо было загорелым и обветренным, без той болезненной серости, что покрывала его месяц назад, когда экзема жрала кожу на руках, а рёбра торчали сильнее чем у бродячей собаки.

Древомир привлёк к себе внимание шваркнув палкой по полу. Он уже стоял у двери нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Долго ты ещё будешь красоваться?

— Иду я, иду. — Вздохнул я и мы вышли из дома в последний день осени.

Небо было серым, но ни дождя, ни снега не было. По улице в сторону деревенской площади тянулись нарядные оживлённые люди, и по их лицам было видно что свадьба для Микуловки является событием масштаба государственного праздника. Ведь развлечений в деревне было примерно столько же, сколько кондиционеров на средневековой лесопилке.

Бабы вырядились в пёстрые сарафаны и платки, расшитые цветными нитками. Мужики натянули лучшие рубахи, смазали сапоги и расчесали бороды, отчего деревенская улица стала похожа на выставку крестьянской моды, где каждый экспонат пытался перещеголять соседа яркостью расцветки. Но при этом все выглядели одинаково неуклюже, как грузчики в выходных костюмах на корпоративном банкете.

Деревенская площадь преобразилась до неузнаваемости. Длинные столы, сколоченные из сосновых досок и накрытые холщовыми скатертями, тянулись двумя рядами от колодца до кузницы. На столах громоздились горшки, миски, плошки и деревянные блюда, заставленные снедью с такой плотностью, что свободного места не осталось ни для локтя, ни для кружки. И от всего этого дела вверх поднимался пар.

Григорий не поскупился на угощение, и по обилию еды было ясно что рыбак решил закатить пир, о котором деревня будет вспоминать до следующего урожая.

Рыба же была основным блюдом. Вяленые лещи, копчёные щуки, жареные караси, солёная стерлядь, расплющенная до прозрачности и нарезанная тонкими ломтями. Пироги с рыбой стояли на отдельном столе, и их было столько, что хватило бы накормить небольшую строительную бригаду на неделю вперёд.

Рядом дымились горшки с кашей, стояли берестяные туески с квашеной капустой, мочёными яблоками и солёными грибами, а в дальнем конце стола возвышались три здоровенных бочонка с брагой, от которых уже тянуло характерным кисловатым ароматом, заставляющим ноздри трепетать, а у некоторых гостей непроизвольно подёргиваться правая рука в направлении ковша.

Петруху я заметил у крыльца Григорьева дома, и рыжий амбал был неузнаваем. Кто-то, скорее всего Анфиска или её мать Дуська, запихнул его в новую рубаху из тонкого льна, белую с красной вышивкой по рукавам и вороту. Рубаха была ему в пору. Рыжие волосы были приглажены и смазаны чем-то лоснящимся, отчего голова Петрухи блестела на сером осеннем свету, как начищенный медный самовар.

Фингал под глазом пожелтел и почти сошёл, оставив лишь лёгкую тень, которая придавала физиономии жениха загадочный и даже романтический вид. Это конечно в том случае если вы любитель криминальных драм.

Завидев нас с Древомиром, Петруха расплылся в улыбке такой ширины, что веснушки на его щеках расползлись к ушам, и бросился навстречу, раскинув руки для объятий. Я успел увернуться, но Древомир оказался менее проворным, и рыжий медведь сгрёб старика в охапку, приподняв его над землёй вместе с палкой.

— Теперь не увернётесь мастер! Я в своём праве! — пробасил Петруха.

— Поставь меня на землю! — прохрипел Древомир, болтая ногами в воздухе, а палка его бестолково молотила Петруху по ноге, не причиняя ни малейшего ущерба. — Рёбра сломаешь, медведь проклятый!

Петруха бережно опустил мастера, виновато улыбнулся и тут же переключился на меня, но я выставил перед собой ладони и отступил на шаг.

— Даже не думай. Я только что видел как ты мастера убить пытался, себя калечить не позволю.

— Да ладно тебе, Ярый, — улыбнулся Петруха и ограничился крепким рукопожатием, — Идёмте скорее, Григорий уже заждался! Анфиска в доме, наряжается! Дуська ей платье шила две недели, из той ткани что я у Борзяты купил! Ох она и красивая, ты б видел!

— Ткань или Анфиска? — уточнил я.

— Обе! — выпалил Петруха и загоготал.

Григорий встретил нас у ворот своего двора. Рыбак принарядился в новый кафтан тёмно-синего сукна, который, судя по тому как он одёргивал полы и косился на рукава, был надет впервые и сидел непривычно.

Побитое лицо Григория полностью зажило, а радостная улыбка так и вовсе сияла на всю округу, обнажая крепкие белые зубы с одним заметным