Пришествие Короля - Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

понесли прочь. Глядя на них, я видел тысячи могучих, облаченных в сверкающую чешую воинов. Их было так много, что они показались мне единым изменчивым морским созданием, что скользило и изгибалось так и сяк.

Так вышло, что меня забрали подружки мои селедки, и я стал одним с ними. Может, кто и сочтет странным и даже непристойным то, что я некогда был простой рыбкой. Если так, то они очень мало знают о той жизни, что я вел эти годы! Разве есть что-то низкое в создании, бока которого отливают изумрудом и сапфиром, напоминая поверхность самого океана, и чье серебристое брюшко под стать совершенству игры пятен тени и света той стихии, в которой оно живет? Разве нельзя гордиться тем, что его светящиеся формы меняют свой яркий цвет так же, как вечно переменчивое море, — густой золотисто-коричневый незаметно переходит в воздушный зеленовато-серый. Что по сравнению с этим панцирный доспех Артура? Может ли сам Гофаннон маб Дон сплести кольчугу, столь же славную своим совершенством?

Я не буду тебя утомлять подробностями своей жизни в образе сельди, о король, поскольку вижу, как все беспокойнее ты сидишь на моем горседде, — но подумай о том, как ты сам обеспокоил меня! Одно скажу — твои дни и дни твоих друзей-князей проходят в тяготах и борьбе. Даже и сейчас ты пришел сюда, чтобы узнать, как будут сражаться твои войска этим летом против людей Бринайха. Разве не так? Это не все — в этом году ты воюешь с морскими разбойниками, заклятыми врагами Тринадцати Князей Севера. Они чужестранцы, захватчики, лживые лисы, их черное воинство в каждом устье, они поклоняются своему одноглазому демону, которого они зовут Воденом. Но разве в прошлом году не бился ты со своими родичами в Аэроне, а за год до того — с людьми Стратклуда, с князьями, которые говорят на том же языке, что и ты, поклоняются тому же богу, что и ты? А на кого ты нападешь и кого убьешь на следующий год? Может, это будет твой двоюродный брат Морган Щербатый, с которым вы обменялись клятвами в вечной дружбе? Вижу, я напугал тебя. Ладно, будь что будет.

Я ничего не скажу о твоих войнах и убийствах, я довольно насмотрелся их во время битвы при Ардеридде. Но вот что я тебе скажу. Сколько было нас в нашем косяке? Тысяча миллионов? Десять тысяч миллионов? Не могу сказать. Одному Манавиддану маб Ллиру это ведомо. Хотя верно говорят, что нас — как песчинок на дне океана. Каждый год мы проплываем тысячу или более миль от Оркнейских островов до наших нерестилищ в южном проливе моря Удд. Думаешь, на нашем пути длиной в два месяца или дольше хоть раз усобица разбивает наши ряды? Разве мы воюем за наши угодья, пусть они и невелики, или деремся за место для нереста? Когда мы возвращаемся на север, с течением, что обегает море Удд, бывает, что мы сталкиваемся с другим таким же большим косяком. Разве мы набрасываемся друг на друга с копьями и мечами, горя жаждой битвы?

Я говорил тебе, что среди сельдей никогда не бывало и не будет усобиц. Среди сельдей не бывает ни осад, ни похищений стад. Сельди не берут заложников. Но зачем говорить об усобицах? Представь себе мириады созданий, что мчатся сквозь глубины, тесно сбиваясь вместе, но все же не касаясь друг друга. Их слабое зрение позволяет им видеть не более двух десятков соседних рыбин. Каждая, поблескивая во мраке, все время рыщет в поисках пищи, не сталкиваясь с другими. Затем, когда наше пастбище оскудевает или нерест заканчивается, мы, как единое тело — стоит напомнить, в сотню миль длиной и в полсотни шириной, — поворачиваемся и плывем к следующей нашей цели. Никто не дает нам приказа — мы знаем, мы чувствуем и действуем. Мы не имеем ни королей, ни советников, и все же совершенная гармония устремления и исполнения — наш гвир дейрнас[19] — царит среди нас.

Так прожил я сорок лет. Сорок раз мы обогнули море, сорок раз тысячи миллионов рыбок отложили каждая по десять тысяч икринок, и сорок раз в радости поднимались мы к поверхности моря, чтобы повеселиться под полной луной Нос Калан Гаэф, Осенних Календ. Но теперь приближалось мое время, и меня манили неводы Гвиддно. Однажды, когда я торил свой бесконечный путь сквозь глубины подводных дворцов Манавиддана, я вдруг оказался один. Однако ненадолго, поскольку ко мне приблизилась огромная рыбина, прекраснейшая из всех, каких только видел я во время своих странствий.

Я понял, что это Лосось из Ллин Ллиу, старейший изо всех тварей, который приобрел мудрость, поедая орехи, что всплывали из Источника Ллеуддиниаун. Он был огромен, плыл тяжело, бока его были покрыты шрамами, но яркие глаза горели неувядаемой юностью. Мы не обменялись ни словом, но я прекрасно понимал, что он приплыл за мной. Меня притянуло к его боку, там я и остался, повторяя все его повороты и рывки. Я не знал, куда он вел меня, но хорошо понимал, что свершается то, что было предсказано при моем рождении, и мне ничего не остается, кроме как подчиниться моему дихенидду.

Все дальше и дальше в океан стремил свой путь Лосось из Ллин Ллиу, а я плыл рядом с ним. Мы скользили над огромной, покрытой илом, бесформенной равниной, на серо-черной поверхности которой не было ни деревца, ни холма, ни озера, ни реки.

Там ничего не росло, разве что редкие маленькие растения, подобные папоротникам, что беспокойно метались в струях глубинного течения. Мы плыли не слишком глубоко под теми водами, в которых обычно плавали мои недавние сотоварищи селедки, макрели, кильки и прочие жители верхних вод, с которыми я познакомился в наших ежегодных странствиях. Теперь нам встречались мириады светящихся рыб, чьи глаза горели как раскаленные угли, когда поднимали они взор и смотрели, как мы проплываем мимо. Нас миновали еще более обширные косяки рыбок, крошечных серебряных дисков, сверкающих, словно монеты, сыплющиеся из королевских сундуков Ривайна и Каэр Кустеннина.

Мы плыли в глубине над поверхностью подводной равнины, ровной и безликой, тянущейся под нами миля за милей. Я чувствовал, что мы плывем все дальше на запад, туда, где отдыхают скакуны Бели, после того, как его золотая колесница, завершив дневной путь, погружается в море, но я и не думал о том, чтобы спросить своего сотоварища о том, куда мы плывем. Его спокойно-задумчивый вид говорил мне, что не просто