Дочери Гнева. Печать ненависти - Мелина Боярова

Я почувствовала, как тяжесть в груди становится почти невыносимой. Мы искали убежище, а нашли тюрьму. Роскошную, украшенную золотом и шелком, но все же тюрьму. Владимир Елизарович не собирался никого спасать. Он намеревался меня использовать.

— Я пойду, — ответила в спину своему новообретенному дяде. — Но помните: гнев не поддается дрессировке.

Владимир остановился и оглянулся через плечо. На его губах заиграла самодовольная усмешка.

— Мы посмотрим, племянница. Обязательно посмотрим.

Меня увели в одну сторону, Лютобора — в другую. Андреас остался стоять посреди огромного зала, растерянный и одинокий. Наша маленькая команда, спаянная огнем и кровью в Диких землях, разбилась первым же ударом цивилизации. Двери за моей спиной закрылись с тяжелым, глухим звуком, отрезая от прошлого. Я осталась одна. Снова.

Глава 21

Комната, отведенная мне, больше напоминала сокровищницу, в которую поместили зверя, пойманного на охоте. Стены, обитые шелковыми панелями цвета весенней листвы, высокий потолок с лепниной и огромная кровать под балдахином — все кричало о роскоши, от которой у меня уже болела голова.

Воздух в помещении пропитался приторным ароматом благовоний, призванных, видимо, заглушить запах моих дорожных вещей. Я стояла посреди этого великолепия, чувствуя, как внутри нарастает холодная тяжесть. Мой внутренний анализатор, привыкший сканировать лес на предмет движения хищников, теперь метался от угла к углу.

Окно, выходящее в сад, было зарешечено изящной, но прочной ковкой в виде виноградной лозы. Протиснуться можно, если постараться, но до прыгать до земли высоко. Дверь — массив дуба, заперта снаружи. Бояться, что убегу?

В дверь негромко постучали. Не дожидаясь ответа, внутрь вошли три женщины. Старшая, сухопарая дама в строгом сером платье экономки, несла на руках стопку одежды, а две молодые служанки тащили деревянную лохань и кувшины с горячей водой. Они двигались слаженно, почти не глядя на меня, словно я была предметом интерьера, который требовалось отмыть и привести в порядок. Их ауры светились тусклыми оттенками, окрашенными в серые тона равнодушия и легкого, едва заметного презрения. Они знали, кто я — «дикарка из леса», свалившаяся на голову благородному семейству.

Женщина представилась Анной Ждановой и сообщила, что князь велел ей позаботиться обо мне.

— Раздевайтесь, госпожа, — сухо скомандовала она, раскладывая на кровати нижнее белье. — Глава приказал подготовить вас к ужину. Вам предстоит знакомство с семьей.

Я медленно расстегнула пряжку ремня. Пальцы коснулись рукояти охотничьего ножа — моего верного спутника, с которым я не расставалась даже во сне последний месяц.

— Оружие, — Анна требовательно протянула руку. — Женщины не носят ножей в доме клана.

— Я ношу, — ответила упрямо, чувствуя, как мышцы шеи каменеют от напряжения.

— Отдайте, — она сделала шаг вперед, и в ее глазах мелькнуло раздражение. — Или мне позвать стражу? Ваш телохранитель сейчас далеко, в казармах, где ему и место. Никто не придет на помощь, если вы решите устроить сцену. Здесь царит порядок, а не законы Диких земель.

Она ударила по больному. Упоминание Лютобора вызвало укол где-то в районе солнечного сплетения. Я проанализировала это ощущение: смесь тревоги за наставника и острой, почти физической нехватки его молчаливой поддержки.

Сопротивление сейчас не имело смысла и могло лишь усугубить положение Люта. Я медленно вытянула нож из ножен и, перевернув его рукоятью вперед, протянула экономке. Металл звякнул, исчезая в складках ее фартука. Вместе с ним ушла и последняя иллюзия контроля над ситуацией.

Ванна превратилась в настоящую пытку. Служанки терли мою кожу жесткими мочалками с таким усердием, будто хотели содрать вместе с грязью и мое прошлое. Они распутывали колтуны в моих волосах, дергая так, что на глаза наворачивались слезы, и перешептывались, думая, что я не понимаю их намеков.

— Кожа грубая, как подметка… — шелестела одна.

— А шрамы? Посмотри на плечо. Ужас. Как такую замуж выдавать? — вторила другая.

Я молчала. Каждый шрам на моем теле — это урок, каждая мозоль — опыт. Но здесь, в мире шелка и интриг, подобные знаки отличия превращались в уродство.

Когда меня наконец облачили в платье — сложное сооружение из темно-синего бархата, — я почувствовала себя замурованной заживо. Корсет сдавливал ребра. Длинный подол путался в ногах.

— Теперь вы похожи на человека, — без тени улыбки произнесла экономка, оглядывая меня с ног до головы. — Идемте. Князь не любит ждать.

Путь до обеденного зала казался бесконечным лабиринтом коридоров, увешанных портретами предков. Все они смотрели на меня одинаково холодными, оценивающими глазами.

Казарины. Моя кровь. Чужие люди.

Я старалась идти ровно, контролируя дыхание и подавляя желание втянуть голову в плечи. Здесь, без защиты Лютобора и привычной магии леса, я чувствовала себя обнаженной, несмотря на слои дорогой ткани.

Зал встретил гулом голосов, который мгновенно стих, стоило мне переступить порог. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, сервировали серебром и хрусталем. За ним сидело не меньше двадцати человек. Мужчины в парадных камзолах, женщины в драгоценностях, стоимость которых могла бы прокормить Тихомировку в течение года. И все эти взгляды — острые, как иглы, и липкие, как паутина — устремились на меня.

Владимир Елизарович сидел во главе стола. Увидев меня, он не улыбнулся, лишь указал на пустой стул по правую руку от себя.

— Садись, Гаяна, — приглашение прозвучало как приказ. — Позволь представить твою семью.

Приблизившись к стулу, я ощутила, как спина деревенеет под перекрестным огнем глаз. Представление получилось формальным и утомительным. Тетки, дядья, троюродные братья и сестры. Имена пролетали мимо сознания, не задерживаясь.

Я читала их лица. Вот тетка Марфа с поджатыми губами — осуждение. Кузен Илья с сальной ухмылкой — пренебрежение. Кузина Елена, вертящая локон на пальце, — откровенная насмешка. Ни в ком из них я не увидела даже искры тепла. Я была для них диковинкой, бастардом, выскочкой из леса, которая посмела претендовать на место за их столом.

— Говорят, ты жила с волхвами? — спросила Елена, когда подали суп. — Это правда, что они едят сырое мясо и молятся пням?

— Мы ели то, что удавалось добыть, — ответила спокойно. — Иногда мясо, иногда коренья. А молились мы о том, чтобы пережить зиму и не быть сожранными тварями Изнанки. Вряд ли вам знакомы такие молитвы.

По столу пробежал шепоток. Елена фыркнула, прикрыв рот надушенным платком.

— Какая дикость, — протянула она. — Бедная девочка. Наверное, тебе трудно привыкнуть к вилке? Я могу попросить слуг принести тебе деревянную ложку, если серебро жжет руки.

— Серебро жжет руки только гневам, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость, которую я тут же погасила усилием воли. — А я вполне живая. И вилкой владею не хуже, чем кинжалом. Просто цели